Счастливые минуты мечника

Это было давно, очень давно... Небо окрасилось в нежный розовато-золотой цвет. Птицы, самых разнообразных окрасов и тембров, звонко и заливисто пели, радуясь рождению очередного дня; где-то в кустарнике еще сонно копошился древесный дух, готовясь к ежедневным обязанностям по заботе над корнями, деревьями и побегами. Их немало: очень нужно, чтобы сильные деревья не отнимали воду и пищу у слабых ростков; чтобы корни не вышли ненароком на поверхность, а листья не облетали и не высыхали. В Эдеме ведь нет осени, поэтому деревья неизменно прекрасны все время своего существования ― каждое по-особенному. Здесь нет ни грусти умирания, ни ощущения рождения, а всегда присутствует нежная зрелость рассвета сил и красок, собравшая в себя трепет ранней весны, радость поздней весны и полноту лета. Со стороны пруда послышался всплеск - это русалка игриво ударила хвостом по зеркальной водной поверхности, упруго подпрыгнула, сделала в воздухе сальто и уплыла в невидимую морскую пещеру. Кикиморы, пыхтя от натуги, тащили куда-то ларец с инструментами ― видимо, какая-нибудь дриада обнаружила, что одно из ее любимых деревьев испорчено, и потребовала срочной помощи. Суровые гномы ― эдакие коренастые крепыши ― вместе, слегка переваливаясь с ноги на ногу, шли в сторону Чащи Нежити; фиалки, растущие неподалеку в ошеломляющих глаз количествах, испускали благоухающий аромат, от которого через минуту шла кругом голова. В воздухе, тут и там, золотыми и серебристыми росчерками мелькали крылья многочисленных стражей света: кто-то, торопясь, летел по срочному делу, а кто-то весело купался в воздушных потоках, наслаждаясь полетом; два молодых стража ― ещё юноши ― делая свечи и петли, играли в догонялки, и один всё сердился, что не может настигнуть более верткого приятеля. В чаще порхали верткие большекрылые бабочки, а по земле важно и степенно прохаживались Финисты, роскошные хвосты которых нестерпимо для глаз сияли золотистым светом. Арей стоял на невысоком лесистом холме и смотрел вдаль. Перед ним открывался великолепный пейзаж: сияющие золотые облака в небе, пронизанные ласковыми солнечными лучами, справа с еле слышным шумом низвергался лазурный водопад, по высоте превосходящий Ниагарский раза в три, волны которого разбивались о каменистые валуны где-то внизу, образуя гигантскую, в пол неба, радугу. Страж света, новоиспеченный златокрылый, которому только-только исполнилось одиннадцать тысяч лет, он был одет в легкую голубую тунику, подпоясанную поясом, легкие штаны и мягкие сандалии. Мягкие волосы, подстриженные до плеч, вздымались вверх и трепетали на ветру, серебрясь на солнце, словно они были невесомы. На шее висели золотые крылья, твердая ребристая поверхность которых равномерно испускала мягкое свечение. За спиной были широко распахнуты огромные белоснежные крылья. Они уже принимали резкие, спортивные очертания, хотя летать он еще не мог. Пока что он с жадностью наблюдал за парящими стражами, лелея в душе мечту превзойти их в мастерстве пилотажа. На по-юношески чистом лице будущего мечника, на котором из растительности имелась лишь небольшая русая бородка, выделялись крупные глаза яркого изумрудно-зеленого цвета. Взгляд был наполнен восторгом и благоговением, в настоящее время свойственным лишь человеку отважному, благородному и безгранично верящему в добро и справедливость. В те времена он очень любил подобные минуты, всей душой ощущая трепет и красоту мироздания. Начинается новый день для новых свершений, событий, и особенно остро испытывалась радость жизни. Страж света поднял голову, подставив лицо ветру и солнечным брызгам, и от наслаждения закрыл глаза. Просыпался он очень рано, за несколько часов до восхода Солнца. Много позже — после того, как Арей потерял частицу собственной сущности и смыслом его жизни стало бесконечное совершенствование боевых навыков, у мечника постепенно вошло в привычку на несколько часов в день, неожиданно даже для себя, резко "засыпать", замирать истуканом и неподвижно сидеть, ни о чем не думая и ничего не чувствуя. В такие минуты он реагировал только на непосредственную опасность, появись она вдруг, и больше ни на что. Можно сказать, таким образом он укрывался от окружающего мира и от себя, уходя в себя; прятался в свою раковину в тщетной попытке заглушить боль, как улитка в ракушку. Кто сказал, что время лечит?... Глупые философы, никогда не испытывающие настоящей душевной боли. Не избытое ощущение сосущей пустоты, словно незаживающая рана, терзало его с того мгновения, как он надел на шею дарх. Жжение в том самом месте, где у людей находится эйдос и где у него самого когда-то было средоточие собственного света, терзало его непрерывно на протяжении уже многих тысячелетий. Таким явлениям природы, как свет солнца, запах травы, в свою бытность бароном Мрака он уже давно абсолютно не радовался и не воспринимал их как нечто обычное ― или, правильнее говоря, никак не воспринимал. А к животным или бабочкам он и вовсе позже стал относиться с презрением. Окончательная же пропасть между ним и светом возникла в тот миг, когда он внутренне решился зарубить первого человека и закупорить в свой дарх первый эйдос. Он запомнил убитого, как запомнил всех, кого когда-либо зарубил, ― безусого юнца, мальчишку, под стать ему самому в прошлом, открытого и доверчивого. Они познакомились случайно, у костра степного костра истерлингов. Тогда они что-то не поделили, поссорились, и Арей вспылил... а дальше все произошло само собой, и тело человека беззвучно упало, пронзенное металлическим, обожженным в огне клинком. Если вдуматься, тот человек был даже не виноват, просто он оказался не в том месте, не в то время — и был отмечен как первый в безымянном списке жертв будущего лучшего мечника Мрака. Но вернемся же мысленно обратно, в то раннее утро. Тогда, молча стоя на вершине Эдемского холма, Арей был юн и искренен душой, каким может быть только ребенок в беззаботном детстве. На его спокойном безмятежном лице не было видно даже тени волнения или гнева, совсем наоборот ― спокойствие, благоговение и кроткая задумчивость. Он был весь как порыв ветра - чист и наивен душой, и в помыслах, и в побуждениях. Он ощущал бесконечную заботу и тепло невидимых глаз, смотрящих на него откуда-то сверху, и купался в их ласке, наслаждался даже самим присутствием этого взгляда. В такие минуты он мысленно обращался к невидимому собеседнику, разговаривал с ним, не испытывая сомнений в том, что этот некто слушает его. Эти минуты позже стали для него одним из самых дорогих воспоминаний. Но день постепенно входил в полную силу - зашумела листва, изменилась песня птиц, и волшебство минуты пропало. Неподалеку закопошилась фея, трепеща крылышками, и в этот момент видение оборвалось...