Научи меня жить

                     Любить тебя, как будто в прорубь Нырнуть — и весело, и страшно. Любить тебя — не больше проку, Чем день сегодня ждать вчерашний. Любить тебя, как ветер в поле Ловить — вот так же бесполезно. Любить тебя — железной воле Себя вручить, скале отвесной. Тебя любить — других забыть. Что в жизни лучше этой доли?! И от тебя тайком от боли, От вечной боли волком выть. Тебя любить — в пустыне воду Глотать, не утоляя жажды, И прихоти твоей в угоду Отброшенною стать однажды. Тебя любить — как в море плыть, Где хлещет волнами наотмашь. Воистину, тебя любить — Непозволительная роскошь. Тебя любить — так путь опасен, Как по горам ползти, скользя. Но, Боже мой, ты так прекрасен, Что не любить тебя нельзя. К.Яровая                     2515 г. Т.Э.       Стежок за стежком шелк покрывался изумительным узором, составляющим сложную картину на полотне. Тиннель внимательно следила за тем, чтобы ни одна ниточка не прошла в неположенном для нее месте. Солнечный свет пробивался сквозь затянутые густой зеленью окна и тонул в иссиня-черных волосах. Она сидела так уже не один час и даже не один день, прерываясь лишь тогда, когда даже при свете свечей невозможно было разглядеть вышивку. За стеной послышались шаги, и через мгновение на пороге появилась девушка, смутно похожая на вышивальщицу. Вот только глаза у нее выдавали юный задор и веселье.       — Мама, ну сколько можно тут сидеть? — Эльфийка подошла к матери, встала сзади и осторожно обняла за плечи. — Ты уже две недели отсюда практически не выходишь, так нельзя! Ты так переживаешь, словно папа ушел на границу в первый раз!       — Я переживаю каждый раз, когда он уходит, Эйллиант, — вздохнула в ответ Тиннель. — Но в этот раз мне особенно неспокойно. Как будто на сердце лежит огромный камень, — она приложила ладонь к груди, — и не дает сделать лишнего вздоха. Когда вышиваю, погружаюсь в рисунок, и мне становится легче дышать. — Тиннель улыбнулась, нежно сжав руку дочери. — Не волнуйся за меня, родная. Скоро он вернется, и все будет по-прежнему.       Эйллиант улыбнулась маме, утыкаясь носом в ее плечо. Рядом с ней всегда было так спокойно и хорошо. Сколько лет она неизменно была рядом, поддерживала и утешала, учила и направляла. Эйллиант едва минуло сто лет, и она никогда не покидала границ родного Лориена. Но, признаться, ее туда и не тянуло. Она не стремилась к путешествиям и приключениям, предпочитая им уют домашнего очага. Каждый раз, глядя на маму и папу, Эйллиант не понимала тех эльфов, что из года в год уходили искать счастья за пределами родного дома. Перед глазами всегда была картина нежной и преданной любви, и она мечтала, что когда-нибудь встретит возлюбленного и, подобно маме, свяжет с ним свою жизнь. Пока же эти мечты оставались мечтами, да и не стремилась Эйллиант к быстрому замужеству.       Тиннель прислонилась виском ко лбу дочери, мягко поглаживая ее по плечу. Когда они были вместе, растущая тревога за мужа отходила на второй план, становилась дымкой, казавшейся иногда и вовсе смешной и незначительной. Но, как бы ни хотела Тиннель, она не могла держать дочку рядом с собой все время, пока Бериар отсутствовал. Та, несомненно, была права — Тиннель с мужем прожили вместе не одну сотню лет, и, видит Эру, сколько всего случилось за это время! Но никогда ей не было так страшно, как в тот день, когда она проводила мужа к границе. Он обернулся на прощанье, и в этот миг солнце заслонила набежавшая тучка. Всего на секунду лицо Бериара потемнело, и Тиннель в страхе отпрянула — таким пугающе-мертвым оно показалось. Тень через мгновение развеялась, выпуская на волю солнце, но дурное предчувствие уже не отпускало.       Тиннель расслабилась, позволяя привычному рядом с дочкой спокойствию наполнить ее, разрешая тревогам уйти. В этот момент за дверью снова раздались шаги, и на пороге появился запыхавшийся Гинор — давний друг Эйллиант.       — Госпожа Тиннель, Эйллиант, — он поочередно поклонился им, прижав руку к груди. — Владычица просит вас прийти к ней в покои. Кажется, вести с границы — я видел, как от нее выходил один из отправившихся туда воинов.       Эльфийки поспешно вскочили, не замечая, как катятся по полу нитки, ножницы и разлетаются многочисленные иголки. Подхватив юбки, они спешно покинули дом, сопровождаемые Гинором. Достигнув королевского меллорна, привели в порядок растрепавшиеся при быстрой ходьбе волосы и не спеша стали подниматься за молчаливым стражником. Тиннель с тревогой следила за его лицом: на миг показалось, что в его взгляде промелькнула жалость. Достигнув покоев Галадриэль, стражник открыл им дверь и с поклоном пропустил вперед.       Владычица стояла в конце комнаты у резной решетки, украшавшей одно из окон, и задумчиво гладила лепестки цветов, спускавшиеся с дерева за окном. Она была облачена в простое зеленое платье с коричневым поясом, и Тиннель удивилась — редко удавалось увидеть Галадриэль столь просто одетой. Стоило ей повернуться, как Тиннель почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Во взгляде Владычицы она прочла все.       — Как? — помертвевшие губы с трудом разомкнулись, пропуская сухой воздух из легких. Слез не было. Словно она выплакала их за эти две недели глубоко внутри себя. Эйллиант с тревогой переводила взгляд с Галадриэль на маму, все еще не понимая, что произошло. Владычица подошла к эльфийкам и взяла их за руки, поочередно заглядывая в их глаза.       — Твой отец погиб, Эйллиант, — ее голос звучал ровно и спокойно, но было видно, что слова даются с трудом — слишком много эльфов погибло в последнее время на их границах.       Эйллиант зажала рот рукой, не чувствуя, как по щекам полились слезы. Она беспомощно переводила взгляд с Галадриэль на маму, пытаясь услышать опровержение, слова о том, что это глупая шутка, розыгрыш воинов с границы, которые нередко подшучивали над ней, стремясь завладеть вниманием красавицы. Но Тиннель стояла ровно и прямо смотрела на Владычицу горящими сухими глазами.       — Как? — повторила она, больше всего на свете желая узнать о последних минутах жизни своего возлюбленного. О последних минутах ее жизни.       — Их застали врасплох спящими. Среди них были опытные люди, знавшие, как подобраться бесшумно. Они убили дозорных, а дальше было дело времени, — голос Галадриэль крепчал, в нем слышался гнев. — Это был кто-то из тех, кому мы оказали добро, потомки тех, кому мы позволяли жить рядом с нами! Никто другой не смог бы так близко подобраться незамеченным к нашим границам! Выжил только один воин. — Галадриэль подошла к натянутой как струна Тиннель и положила руки ей на плечи. — Мне очень жаль, Тиннель. Тела привезут завтра к вечеру.       — Как вы можете быть такой спокойной! — закричала Эйллиант. Она с расширившимися от ужаса глазами смотрела на Владычицу, которой восхищалась всю свою жизнь и не могла понять, как же она может так равнодушно рассуждать о смерти?! — Вам, конечно, «очень жаль», а мы потеряли папу! Как вы можете быть такой бессердечной! — она зашлась в рыданиях, обхватив себя руками.       — Не забывайся, дитя! — тихо, но строго произнесла Галадриэль. — Если ты не помнишь, я сама недавно потеряла дочь! Идет война! Пусть она пока не объявлена, но она уже идет, и еще не один воин падет, защищая наши границы от тьмы! — Эйллиант пристыженно опустила голову, признавая, что была не права. — Я скорблю по каждому воину, павшему в бою, — спокойно произнесла Галадриэль. — Я помню лица и имена каждого из них. Но я не имею права предаваться скорби и отчаянью.       — Спасибо вам, госпожа, — произнесла Тиннель, помогая дочери подняться и обнимая ее за плечи. — Увидимся с вами завтра, — с этими словами она удалилась, уводя с собой дочь и оставляя Галадриэль наедине со своими печальными мыслями.

***

      — Вы уверены, что должны уехать? — Гинор в который раз задавал этот вопрос Эйллиант в надежде, что она ответит так, как ему хотелось.       — Мы уже несчетное количество раз обсуждали это! — раздраженно ответила Эйллиант, разбирая вещи, разложенные на кровати. — И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. На дорогах и так стало слишком неспокойно.       «И мама слишком плоха», — добавила она про себя. Прошло уже немало времени, но Тиннель так и не смогла прийти в себя после смерти Бериара. Она замкнулась в себе. Эйллиант с содроганием вспоминала те дни, когда привезли тело отца, и они отправили его в вечное плавание по Андуину к чертогам Мандоса. Лодка скрылась за поворотом, а мама так и не заплакала. Она не проронила ни слезинки за пять лет, но таяла на глазах. Сначала это было не слишком заметно, но в последнее время Эйллиант бессильно наблюдала как уходит из Тиннель жизнь. Как потухли ее глаза и потускнели волосы, как она все реже и реже стала выходить из комнаты. А теперь и вовсе лежит, не в силах встать. Отплыть в Валинор им предложила Галадриэль, пообещав выделить стражу. Да и не были бы они одиноки в своем путешествии — еще несколько вдов решили отплыть на Запад, не в силах унять тоску по ушедшим.       Их отъезд был назначен на завтра, и теперь Эйллиант в спешке собирала оставшиеся вещи, неустанно слушая болтовню Гинора. Ее сердце разрывалось, не в силах проститься с родным лесом и оставить маму одну. Хоть Тиннель и настаивала на том, что она будет в дороге не одна, Эйллиант даже представить себе не могла, что простится с мамой. Поэтому, изо всех сил делая вид, что это ее не волнует, эльфийка собрала последний сундук и кивнула на него Гинору, чтобы тот помог его отнести.       Серый рассвет только занимался над лесом, когда путешественники сели на лошадей, проверили поклажу в повозках и тронулись в путь, провожаемые пением своих друзей и остающихся родных. Эйллиант в последний раз бросила взгляд на опустевший дом и накинула капюшон на лицо — ей было холодно, а тут еще и глаза от ветра заслезились. Тиннель равнодушно смотрела перед собой, думая о том, что она здесь ничего не оставляет. Воспоминания? Разве они зависят от места, если они навсегда живут в душе? Любимый давно уже не здесь, больше в Лориене ее ничего не держит. Последние годы не оставили следа в памяти, и если бы кто-нибудь поинтересовался, как она их прожила, то Тиннель с трудом смогла бы вспомнить хоть что-то. Серые дни, подернутые тусклой пеленой, однообразные лица, непонятные разговоры — ей так и не стало легче дышать. Камень, легший на душу после отъезда Бериара, остался на месте. Но Тиннель ни разу не сделала попыток его сбросить. Зачем?       Монотонные дни сливались в один, мерзкий дождь не переставал моросить, осложняя и без того трудную дорогу. Решив идти вдоль хребта Мглистых гор, не теряя их из виду, всадники направились в Ривенделл, — среди покидающих Средиземье были те, кто хотел навестить родных перед долгой разлукой. Великий Восточный Тракт, что огибал Мглистые горы и уводил в Эрин Гален, лежал перед уставшими путниками. Воины нашли привал, разместили эльфиек поближе к огню, стреножили лошадей и принялись осматривать оружие. Они ступали на необжитые земли, в которых все чаще можно было встретить разбойников, орков и кое-что похуже.       Тиннель в изнеможении опустилась на плащ, бездумно глядя в костер. Эйллиант расположилась рядом, прижимаясь к маме. Обе не заметили, как погрузились в глубокий сон. Проснулись они одновременно, не понимая, что произошло. В лагере царила суматоха. Из темноты к костру выпрыгивали смутные тени, доносился лязг металла и крики. Рядом с ними упало тело, и эльфийки испуганно отодвинулись от него, с ужасом разглядывая его лицо. Это был человек. Но стоило отползти от спасительного света костра, как крепкие руки схватили их за плечи, отрывая друг от друга.       — Мамочка-а-а! — последнее, что услышала Тиннель, прежде чем погрузиться во тьму.