О посторонних и равнодушных

Я величайшее ничто, Какое только было в мире! Быть может ты лишь спишь и грезишь, Хотя неспящим зришь себя.

Дело очередного серийного убийцы, потрошителя – Джека ли, Тома ли, Билла ли (в одном Уилл был уверен – это не женщина) – никак не могло вылезти из ямы поперёк тропы; в ней намертво увязли и те, кто его вёл. Иногда Уиллу казалось, что вот! – он ухватился за нить – но в лабиринте нити переплетались так плотно, что превращались в кровавое полуночное кружево. Духи снов редко навещали комнату в новом доме – теперь там царил демон бессонницы, писки маленьких девочек, шёпот женщин и мужчин, безмолвие жертв – всех тех, что за многие годы выжгли свой ледяной след в мозгу Уилла. Этот след почти замылся – спасибо новообретённому дому и хозяйственной супруге, первой в своём роде. Но и таким, плоским и сглаженным, вносил беспокойство в жизнь по метроному. Он будил сны наяву. А метроном ускорялся. Джек требовал эффективности, Джек требовал производительности, со смертью жены Джек полностью ушёл в работу, и ожидал того же от других. Уилл же не просто последовал за ним, как рутинно шёл раньше, ковыряясь в мысленных утопиях одиноких психов, – впервые с памятной даты вышел в открытый космос чужого сумасшествия без скафандра. Минута в нечеловеческом вакууме возможна и без летального исхода. Но эта растянутая минута, грозившая перейти в две, три, четыре, скоро сравнялась с ходом реального времени: над документами жгло глаза, от злости на неуловимого никто бурлила кровь, в горле пересыхало – на языке закипали и испарялись проклятия. Теперь он был человеком семейным, открыто семейным – о таких семьях можно и вслух сказать, и показать фотографию из бумажника. Это Молли, это Уилли, это дед Уилли, считавший, что Молли могла бы разыграть партию и получше. Человеку открыто семейному сталкиваться с тем, что каждый день выпадало из папок и поисковых запросов, было словно внове. Листы бумаги перебирались уже не его руками – чужими мужскими руками, на одной из которых то появлялось, то исчезало кольцо. Забывал надеть или забывал снять? «Он» вырезал у женщин матку, у детей резал лица, мужчин же просто убивал, словно лишних свидетелей заодно. «Он» вставлял им всем в глаза сколотые зеркальца, повреждая роговицу. Вспоминалось дело о гигантском глазе – но в том замысле была эстетика, здесь – нет. Здесь была совершенно неэстетичная ярость, немой выкрик в спокойных зажиточных кварталах – не ждали-де? Давным-давно существовало поверье, что перед смертью в глубине зрачка жертв запечатлевается убийца. В аккуратно снятых с мутной прозрачности глаза стёклах Уилл видел себя. И быстро прятал свои мгновенные фотографии в пластиковый пакет с вещдоками. – Я не понимаю его. Я вообще уже ничего не понимаю. Словно стоит какой-то блок между моим мозгом и его мотивами: я не иду по нити, я просто продолжаю ткать бесконечные догадки. Джек, тебе лучше пригласить другого специалиста. Конечно же, до того, как сошлись разноносые туфли и ботинки на общее собрание (сбежались, будто обезьяны на звериный сейм), он выслушал, как он хорош – даже сейчас. Конечно же, ему под нос положили недавнее освидетельствование, наколдованное Джеком, – что он годен для службы (с умилительной оговоркой «вне штата»), что его состояние можно назвать «стабильно удовлетворительным», и что всё, что ему нужно для счастья – чувство сытой справедливости. Держите полуголодных мангустов в корзинке поближе к сердцу, чтобы спастись от мокасиновых змей. Что разноносые туфли, что ботинки – чаще он разглядывал не обувь чужих людей, а стены, контуры и пол в сетках трещин. На покрытии прорезались всё новые царапины, которые непременно вели вниз – в одном направлении. К доктору Ганнибалу Лектеру, что коротал дни в террариуме клиники для умалишённых преступников, там, где когда-то довелось сидеть Уиллу Грэму. – Дело лучше передать другому? – Джек нахмурился на эхо болезненного бреда канувшей в лету давности. – Других нет, давно пора это понять. Однажды события повернулись так, что другой нашёлся – навязалась, казалось бы, совсем девчонка, хоть и старше той самой стажёрки, но из-за подпалённых рыжиной волос терявшая лет пять – Кларисса Старлинг, новый агент. В тот день Уилл просто зависал над бумагами – увы, к всполошённым снами мыслям в нагрузку доставалось большое количество шершавого мусора, деловых рыб, отчётов за подписями и без, пустых листов, в которые должны были врастать рапорты, описания мест преступления и психологические портреты. Когда Джек зашёл вместе с ней в кабинет, Уилл неожиданно для себя привстал – давно не видел новых лиц. Юница. У неё рыжие волосы, пронзительные глаза-бритвы в бледном лице, её череп – крытый фонарь, в котором горит огонь. Уилл сразу почувствовал в её позе готовность к борьбе. Чуть сходной с мужской пластикой она напомнила ему женщину, которую он раньше знал. Голос у неё был резкий, но прикрытый – она сдерживала его силу в скромном помещении – и после обмена односложными любезностями они протянули друг другу руки одновременно. Несмотря на её приветливую улыбку, Уилла поразила собственная уверенность в том, что он ей неприятен. – Я – одна из немногих сотрудников-женщин в вашем мужском царстве, – улыбнулась она. – Кларисса Старлинг. – И каких достойных, – помахал пальцем Джек, – одна из лучших выпускниц Академии.

***

Уилл задумчиво прожёвывал челюстями пасту, а ребёнок – порой Уилл называл его именем, ребёнку не принадлежавшим, – ребёнок накручивал на вилку бесконечные петли макарон, а потом стряхивал их обратно в тарелку. Раз за разом, вот уже десять минут кряду. – Перестань, – сказал Уилл, обращаясь к полу. – У тебя проблемы? – спросила Молли, когда они лежали в одной постели. Уилл уже которую ночь подряд не мог заняться с ней сексом – возбуждение ненадолго приходило лишь от чистой механики – и от этого готов был отдать что угодно изнутри себя, лишь бы как-то прикормить и сделать послушным, а затем отослать прочь копившееся в тёмной спальне разочарование. – Проблемы, да, – честно признался. – Эта работа… не идёт, трупов всё больше, а в спину дышат конкуренты. А может, и не неприятен? Может, он выдумал сам для себя, и его стены – единственные в мире стены. Улыбнулся немного смущённо, потёр устало веки, и выбрал точку под левым ухом жены. – Так откажись от дела. Тебе нужен покой, может, отправят на реабилитацию – я могу подтвердить Кроуфорду, что ты не здоров. Так нельзя. Уилл хмыкнул неопределённо – ни да, ни не, ни «подумаю об этом завтра». За завтраком он тоже изображал сомневающегося Томаса, а потом решение оттягивалось за границу обозримых времён. Когда он уезжал от них, то больше чем на день – а Молли звонила ему сказать, что любит, а Уилли бубнил в трубку, что дедушка («папа моего настоящего папы») подарил ему пони, дедушка подарил ему удочку, дедушка подарил ему хаунда. А не подарил ли тебе дедушка ружьё, которым ты избавишься от невесть откуда взявшегося отчима, хотел спросить Уилл, но держал себя в руках. Агент Старлинг работала в кабинете, дальнем от его, но они всё равно виделись – не просто за кофейным автоматом – а на генеральных выступлениях подведомственных тел под руководством Джека Кроуфорда. Он заставлял Уилла делиться с ней наработками, принуждал её говорить то, что ей было известно. Потом они чуть сблизились, хотя друг от друга их отчуждала невидимая стена: Уилл знал, из чего сложил свою часть ограждения. Проводили дни вместе за монотонным трудом, множа грязные от кофе кружки, – проверяли базы данных по рецидивистам, по содержавшимся в психлечебницах, по единожды осуждённым с похожим почерком, что уже гуляли на свободе. И даже они оба, складывая найденные цветные камни, получали фрактальный лабиринт с повторяющимися деталями, без входа и выхода. Он вошёл в многосумрачное царство седьмого сентября (когда вышел, сказать не представляется возможным) – доктор Чилтон крайне неприятно улыбнулся и вызвался проводить Уилла до входа в самую тёмную обитель. «Крайняя камера, сложно заблудиться», – реконструктивная операция оставила на его лице не слишком заметный шрам, но вот характер Чилтона нервически изгадился. Он отрывался на всяком, кто задевал его словом, делом или присутствием, даже напоминал об уязвивших его событиях – и всё это было лишено прошлой изящности, которую тогда Уилл едва ли сумел оценить. Уилл сделал несколько шагов и остановился. Доктору Лектеру не выделили отдельного крыла, хотя, насколько Уилл мог видеть, камеры рядом с крайней были свободны, а та не зарешечена, а застеклена – ни один манёвр заключённого не мог укрыться от всевидящего мерцающего ока. Приход чужого взбаламутил вязкий психический мирок и обратно полетели проклятия, возгласы, за прутьями зашевелились одинокие тела. Уилл вдохнул и на одном вдохе прошёл весь путь – по трещинам от линии «не пересекать без особого разрешения» до террариума. Против слабо бликовавшего стекла заботливо высился стул со сбитыми внизу ножками. Уилл сел на него аккуратно и внимательно и лишь потом бросил короткий взгляд на заключённого. У Доктора Лектера нечеловечески блестели глаза. Уж лучше старые добрые прутья решётки. – Всё тот же лосьон для бритья, – просипел он, словно потерял несколько зубов. Может, оно так и было – Уилл не вглядывался, снова смотрел влево и вниз. Ярость Чилтона вполне могла найти физическое применение – в своей клинике он был хозяин и барин – и в памяти всплыла судьба доктора Гидеона. Даже думать об этом было противно. – Я… стабилен в своих привычках, – Уилл прокашлялся. – Да я уж вижу, – как-то совершенно хулигански, не в себе, произнёс Ганнибал, отчего Уилл изумлённо посмотрел прямо на него – на запавшего внутрь, на покрытого желтовато-грубой кожей от плохого (непривычного?) питания, на болезненно блестящие белки глаз, на его голубоватую тюремную робу, перекликавшуюся с костюмом цвета голубой стали, в котором он однажды появился перед Уиллом – и захотелось отряхнуться и уйти. Зачесалось внутри, защекотало и вновь свернулось калачиком и отупело. Как всегда, от самого Лектера не ускользнуло то, что Уилл тщательно вдавливал в себя. – Не очень подходящие условия не то чтобы для саморазвития, даже для поддержания себя в форме, – Ганнибал повернулся и театрально оглядел камеру – пустое больнично-белое помещение со старым санузлом. – Я попросил книги – мне отказали. Я попросил бумагу и мягкий карандаш – мне отказали. – Я сделаю так, чтобы тебе дали книги и бумагу, – Уилл старался говорить нейтрально, не задевать. – У тебя теперь власть, – Ганнибал подошёл к стеклу вплотную и уставился не моргая. Уилл понимал это, даже пялясь в точку под левым ухом, в трещину на полу, в раковину-нержавейку; он понимал это каждым прянувшим на коже волоском. – У тебя теперь власть, – повторил Ганнибал. – Так зачем ты пришёл, Уилл Грэм? Уж не помочь ли мне? Подбросить мне книг, цветных карандашей, принести мне репродукций, чтобы я мог украсить ими свой нынешний дворец? Реплики на подаче были слишком мелодраматичны, как с театральных подмостков – хватит выставлять себя жертвой – билась жила в голове. И всё-таки прятало за этим глаза беззвучное понимание. – Нет. Я надеюсь, что это ты мне поможешь. Ганнибал качнулся на носках взад-вперёд. – Ко мне приходит человек, который посадил меня в клетку четыре на четыре, и просит о помощи. Не буду вдаваться в этическую сторону вопроса. Спрошу иное: отчего ты думаешь, что я – в своём, по выражению светила Чилтона, «психопатическом безумии» – не то чтобы хочу, а могу тебе помочь? – Ты необычный сумасшедший. Ты псих, у которого всё в порядке с головой, – процедил Уилл и вдруг почувствовал, впервые за долгие месяцы, тихую пульсацию жизни – в каждой клетке, из которой было слеплено его медленно увядающее тело. – Это сложное дело, – сглотнул, – как раз для тебя. Ганнибал замер у стекла, за десять сантиметров до гладкой поверхности, и снова вбуравился в Уилла. – Материалы дела можешь положить сюда, – резко, чуть было не заставив Грэма вздрогнуть, справа выехал ящик для передач. – В следующий раз без этого чёртового одеколона и запахов семейной жизни. Нет сил лелеять добродетели – так хотя бы позаботься о чистоте тела, Уильям. Уилл взвился, и раздражённо кинув в пустую полость копию дела, пошёл прочь, пожалев для Ганнибала прощального взгляда. Ганнибал провожал его глазами, пока хватало поля обзора, после чего подтянув к себе ящик, облепил папку руками и коряво улыбнулся.

***

Балтимор – большой город под вялокипящими облаками, над пузырящейся от воды почвой, вечно влажный, а зимой осыпающийся редким мокрым снегом. Каждое второе лицо, что вы видите на улицах и вне их, – чёрное, каждое третье – тоже чёрное. Каждое некое лицо, независимо от цвета и выражения, замешано в неких тёмных делах – пятая часть населения топчет влажную балтиморскую пыль у черты бедности. Светлый и даже приятный на севере, город теснится и сплющивается с запада и востока, зажимая себя в тиски бетона и Чесапикского залива – стоя лицом к нему, понимаешь, что отсюда – только скользя и прочь по стальной воде. Прочь от осыпи старых заводов, обмылка древней и гордой мэрилэндской колонии. Северные районы полнятся теми, кто сумел преуспеть в жизни. Но даже из-за крепких стен северных кварталов их достала беда – в стоящем чуть поодаль от остальных доме найдена очередная семья с остекленевшими глазами, из которых Уилл пинцетом доставал осколки покрошенных по всему дому зеркал. Он во второй раз уже был здесь – в первый окунулся в плотный ужас, сгущавшийся на лицах жертв. Ко второму посещению остались лишь следы ужаса – сбитая мебель, чужие отпечатки и незаплатанные зеркала. В их пустых выколотых глазах на фотографиях он ожидал увидеть кого-то ещё – потому что его не покидало ощущение не присутствия, а преследования. Уже не в первый раз. Были ли то неупокоённые души или просто бродячие собаки, шатавшиеся вокруг дома – неизвестно. Разложенные на столе фотографии не помогали прозревать сквозь чужой предсмертный кошмар и собственную паранойю. Он резко развернулся и нашёл позади лишь пустоту. Вот только от «иного» сам воздух жужжал. Между позвонками пунктирно впился игольчатый страх и неприятие – Уилл ожидал увидеть кого угодно, даже убийцу, но выйдя на середину двора, увидел малютку Старлинг в изгвазданных осенней грязью туфлях и в землеустремлённом пальто. Она стояла на детской площадке как вкопанный майский шест, светила рыжиной и смотрела на приближавшегося Уилла загадочно и непроницаемо. – Решила проверить, как дела у места преступления? – Уилл спрятал сразу начавшие мёрзнуть руки в карманы куртки. – Осматриваюсь, – ответила она, – а ты? Кажется, с самого момента знакомства между ними наметилось странное соревнование. В этом соревновании было два достоинства – оно было сложно и бессмысленно. Двоих среди осеннего тумана окутали чудные запахи гнили и прели, и меж ними нелишним был бы выстрел стартового пистолета. – Может, зайдём куда-нибудь перекусить? – спросил Уилл. – Дом на отшибе, но на улице внизу есть неплохое место. – Почему бы и нет, – безразлично пожала плечами Кларисса и поёжилась, зашевелилась в пальто, словно озябшая собака в сбористой шкуре. Они сошли вниз бок о бок, женщина что-то рассказывала об академических буднях, а для Уилла всё это было днями далёкого прошлого, и он внутренне ужаснулся – каким же старым он, выходит, был. Ощущал себя неспособным поддерживать светскую беседу, а при попытках вырулить к текущему делу, получал недвусмысленные предупреждающие знаки. Тёмные углы, крытые паутиной, в которые можно было спрятать вновь обрящённую социальную неловкость – вот что он искал по обе стороны от тропы, ведущей к главной улице. Неподалёку, в районе Оуэн Миллс, стояла Балтиморская клиника для душевнобольных преступников, где было много подобных углов. Только когда они сели за столик, и молодая официантка принесла им сэндвичи и кофе, Кларисса хмыкнула: – Ты у Джека любимчик. С тобой полезно общаться. – Очень странно, – сказал Уилл сэндвичу. – Я думал, я его больная мозоль. – О, – она схватила валявшийся сбоку флаер и начала его рассматривать. Разговор замер, и продолжился внутри головы Уилла. К монотонному многоголосию подключались всё новые люди. Собеседница его ничем не прерывала – ни звуком, ни жестом. – Если же Джеку теперь нравится чувствовать боль… – Уилл остановился, потому что произнёс это вслух ненамеренно и осознал, что всё это время Кларисса смотрела мимо рекламного огрызка на него, изучала и видела, как дёргается его лицо каждой мыслью, как оно сереет, и как он сам окукливается изнутри. Уилл смутился и даже немного расстроился – словно бы подвергся нежелательному сеансу психоанализа, который вывел его внутреннее инферно сквозь игольное ушко на божий свет. – Всё очень сложно, – подобралась она. – У меня непростые отношения с детством и с тем, что идёт после. Я всё время что-то пыталась доказать отцу. А теперь Джек мне – как отец, и я пытаюсь доказать ему, что достойна занимаемого места, что я пришла не просто так. Ищу маньяка не столько потому, что мне отвратительны его действия, и я хочу это прекратить. Ищу, чтобы «отец» меня заметил, чтобы гордился мной, посмотрел на меня. – Мне знакомо это чувство, – Уилл сначала помолчал – не знал, чем и надо ли платить за подобную нежданную откровенность. Наконец решил, что оставить такое без ответа – не по-человечески. Он не просил этого, но не был против. – Если мы будем внимательнее, будем, – замешкался, – советоваться… то скоро мы поймаем этого ублюдка. Кларисса оглядела его непрозрачным взглядом – словно бы надела тёмные очки. – Какое чувство тебе знакомо? То, что ты хочешь поймать убийцу, или про «отца»? – Я не помню ничего особенного про своего отца, – вдруг опомнился Уилл и поставил пару стражей у входа в лабиринт. Кларисса пожала плечами. – Извини, я привыкла быть откровенной. Но Уилл тут же понял, что это не так. Она поступала в соответствии с собственными намерениями, сначала внушая ему доверие, затем подсовывая ему вопросы, на которые она давно уже прицелилась. Но зачем ей такие наивно-хитрые и топорные трюки, едва ли достойные мастера иллюзий Боско? – Вкусные сэндвичи здесь делают, – она заправила выбитую из хвоста прядь за ухо, и иллюзия Боско рассеялась – против Уилла сидела женщина, о которой он отстранённо подумал «хорошенькая», немного суетливая сейчас, но явно умеющая сидеть и ждать, и совсем молодая – она выглядела моложе Мириам Ласс (хотя нет ничего сверхъестественного, чтобы выглядеть свежо, не сидев два года в плену у врача-психопата). Одинокая, бросившая родной дом, чтобы брать приступом кабинеты ФБР, один за другим. Уилла окатило сочувствием – ещё один замерший посреди брода путник, сносимый тёмными водами. Женщина, которую он знал тогда, говорила о том, что вода заливает ей ноздри и рот, что она не может вдохнуть. Ещё раньше он сам был водой, проливающейся и отдающей себя земле каждую секунду. Кем будет она? – У тебя есть какие-то мысли по поводу личности преступника? – клином вошла она в беснующееся воображение, и теперь возвышалась над рекой, как маяк, и тьма огибала её. Уилл рассказал ей то немногое, к чему пришёл. В ответ она поделилась теми крохами, что насобирала по местам преступлений. Аура соперничества и вызова, окружавшая её, никуда не делась, но теперь от неё исходило тепло, и Уилл пригрелся. Расстались они более душевно, чем встретились. Пейзажи упрямо складывали бетонные картинки, всё ярившиеся к юго-востоку: весь север был облицован осенней хлябью и серостью, но когда мчащийся поезд вдруг догнал убегающую линию между светом и тенью, в вагоне стало душно. Замерев между грузной женщиной и не менее грузным тёмным мужчиной, он щурился от пробивавшегося сквозь людские тела внезапного солнца – бликовали часы, бликовало обручальное кольцо, один раз так резанув собранным светом по сетчатке, что Уилл снял его и положил в карман. Теперь поезд был похож на длинную солнечную колесницу, везущую светило вдоль когда-то зелёного мира. Не ласкового и не приветливого, не беседки для ангелов и не демонической трапезной. Всё природное спокойно свершалось на чужих глазах, и Уилл ещё раз задумался о причинах, которые побудили «его» дополнять глаза кусочками зеркал – некоторые из жертв были ещё живы, когда «его» рука заботливо и жестоко помещала стекло в углубившиеся от ужаса глазницы. Зачем крошить свои отражения? Или «он» лихорадочно множил их, не в силах оторвать от себя взгляд?

***

Уилл сел, засунув руки в карманы брюк. – Благодарю, Уильям, ты исполнил мою просьбу. – Лектер с видимым наслаждением потянул воздух. – Но не до конца. Запах хлопьев с молоком, лепёшек на сливочном масле, отутюженной рубашки – ты принёс с собой свой новый дом. Господи, да это было несколько часов назад. Он перелетел через половину штатов, и до сих пор благоухал, как пшеничная лепёшка? Он представил на миг мир, стоящий вокруг тарелки, светло-русого ребёнка, который теперь наверняка ковыряет хлопья, фасад Молли, именно фасад, неживой, как у здания и подлетающие в шкворчащем масле оладьи – вечные, стойкие, мгновенно засыхающие – словно написанные темперой. Уилл готовил лучше Молли, и этот факт примирял его с её достоинствами. – Раньше ты пах особенно – и сильно, и тонко; то сладко, то горячо, теперь от тебя разит страхом. За себя, за свои новые ориентиры в жизни. Страх за других – свидетельство того, что твоя терапия провалилась, доктор, – но Уилл ничего не сказал. Хорошо, что Ганнибал не знал, кому принадлежали все запахи на нём, хорошо, что он никогда не увидит этих людей, не коснётся их. Лектер сделал маленький круг, насколько ему позволяло «камерное» театральное пространство, потом развернулся лицом к зрителю – руки за спину, голова чуть вперёд, покачиваясь, словно змея перед прыжком. – У того, кого ты ищешь, не было полной семьи. Он часто переезжал, нигде не мог закрепиться, шёл за высокой фигурой, в лицо которой не смел взглянуть. Или же высокая фигура не снисходила до того, чтобы на него посмотреть. Да. У него есть проблема – он бы хотел, чтобы люди видели его таким, какой он был бы, а не есть. – У него уродство? – встрепенулся Уилл от не раз приходившей ему в голову мысли и подался вперёд. – Может и да, а может и нет. Разве ты уродлив, Уилл? Напротив. Но разве тебе нравится, как на тебя смотрят? Голос звучал совсем рядом, потому что Уилл двинулся на стуле к стеклу, не желая упустить важное слово. – Ты тоже смотришь на него и не видишь, что он пытается показать, Уильям. Бродишь по местам преступления, как одинокий призрак, а ведь он следит за тобой каждой парой своих бесчисленных глаз, – Лектер издал смешок, словно был доволен витиеватым пассажем. «Я теряю навык», – думалось, – «такой помпезный ребус я бы раньше мгновенно разгадал». – Что-то ещё? – Ничего. Я не могу делать за тебя всю работу, Уильям, мне за это не платят. – Какие книги тебе нужны? – спросил Уилл устало, надеясь выторговать ещё немного времени и информации. Ящик справа снова вылетел со зловещим скрежетом. – Я положил туда список необходимого. Лист туалетной бумаги на самом дне – иной у меня нет. Забавное положение вещей: им бы убить меня или позволить мне читать книги – но этот мир сложен из полумер. Уилл приблизился к ящику и заглянул туда, присев для удобства, – и правда, пластом, словно прилепленный к дну, покоился исписанный аккуратно-витиеватым почерком лист. Он подумал, как это выглядит с места Ганнибала: колеблющийся, взять или не взять, бывалый агент, у которого от предвкушения (подобного предвкушению контакта с иноземной расой) жилы ломит. Он подцепил лист пальцем, вытащил его из ящика, и тот шумно схлопнулся, скрылся из виду. Пробежался взглядом по плотному списку – Овидий, Данте, Гёте, Манн, гомеровы гимны, исторические трактаты, последние издания по психологии и психопатологии, «Вестник хирургии», подписка на «Татлер». Книги по медицине, психологии, кулинарии. – Ты же не думал, что я зажму тебе ящиком руку и отгрызу её? – его путешествие от ядра земли к жёлтой прессе прервал знакомый шелест. – Ты выглядишь не очень сытым, – натужно рассмеялся Уилл. – Хотя на моих костях и есть-то нечего. В зрачках Ганнибала заворочалась большая тень, вместительная и жадная. Уилл вдруг обнаружил, что так и застыл на коленях рядом с ящиком, упираясь одной рукой в стекло, чуть запотевшее с противоположной стороны – Лектер тоже опустился на пол, и было неясно теперь, кто из них за стеклом. – Ты давно и надолго перебил мне аппетит, Уильям. То были его последние слова в тот день.