О посторонних и равнодушных

Три сна Уилла Грэма. Это был первый сон в тот день. В этом сне наконец-то показалась предвозвестная лету весна: яркая, пляшущая на дне чужих глаз разноцветными брызгами. Голова кружилась от счастья. Он смотрел поочерёдно то в одни глаза, то другие – во вздорные и упрямые, старые и молодые, все в искрах. Она воскликнула: – Я нашла арену! Там, среди мха и чащовника, под присмотром тёмных елей и в оплётке лишайника, лежал плоский камень. Все они встали рядом с ним, горячим от недавно ушедшего на запад солнца. Самые молодые – некоторые совсем дети, едва научились ходить – заплясали на камне, весело обжигая ноги. Он был уже не так молод, его делом было наблюдать за ходом времени. На запад – он проследил за солнцем глазами, как оно скатилось за землю, громыхая, словно чугунная голова. – Темно. Под камнем занялся свет – по периметру, пуская тонкие лучи сквозь мрак. В этих лучах светилась мошка, летучие жуки, мотыльки-однодневки. – Пойдём домой, – потянула она его за руку. Знакомые люди за плечом зашептали, заворчали, в конце концов, подняли невообразимый гам. О чём они говорили? О том, что пора идти домой – словно был у него какой-то дом, словно они были родными ему по крови. Смешные. Слишком тёплые. – Я подожду. Они успели убежать, до того как полегли все мыши в траве, до того как замертво упали мошки, жуки, светляки и прочий гнус. До того, как замолчали бродившие окрест безглазые волки и прыснули прочь чьи-то копыта. Он уселся на траву, в которой уже ничто не шевелилось, и воздух встал столбом, и волосы у него тоже встали. Но ему было тепло, несмотря на плотный холод и тьму дальше и вглубь земляного покрова. Тепло обвивало щиколотки, щипало за бёдра, и он, повалившись на землю полностью, засмеялся. Сквозь дрожащие веки ему было видно, как приподнимается камень, и огненный свет наползает на волглые травы.

***

Это был второй сон в тот день. На ней были чулки и короткая юбка – и больше ничего. Даже во сне он удивился – как банально-то для его сна – и потом подумал, что это необязательно сон. Может быть, вовсе не сон, а просто недоверие к происходящему. Она тёрлась об него, как несытая кошка – дай, дай. И он с удовольствием сжал её в руках, такую горячую и сходящую с ума от одиночества. С ней было не то, что с женой – заслуженный доступ к телу, и не то, что с другой – подарившей ему удовольствие ради плевка спермы, и не то, что с другими до них. И не так хорошо, как бывало, – иначе хорошо. Он действительно желал, и ему отвечали. Он ею упивался: юбка шелестела и наползала, но некогда было снимать. Вдруг сон закончится на том моменте, когда его огрубевшие от чёрной работы пальцы потянут молнию? Запутаются в разрезах? Не коснутся влажного тепла? Пока не коснулись; выдышался в её тёплый рот, услышав, как дверь номера открывается и у кровати встаёт третий.

***

Это был третий сон в тот день. В нём ничего не было, кроме проезжающих по мосту машин, дыма под гольдберговские вариации, да красных лент от прошедшего салюта, вздымающих спины над неспокойной водой. Он швырнул окурок в воду, и нитяные драконы зашипели. - Нельзя оставлять столько следов. Столько запахов. По ним тебя легко найти. Натянул капюшон от дождя сильнее, свистнул запаршивевшему от возраста Уинстону. Пёс забрехал радостно, замахал хвостом. – Ты меня из-под земли достанешь. Пошёл вдоль по мосту, вжимаясь в ограждение при виде габаритных машин, разносивших дождевую воду на метры вокруг. Над головой вырос зонт-гриб с тёмной шкуркой, и оставалось только смиренно вздохнуть.

***

– Придётся поблагодарить тебя, Уильям, – в по-восточному узких глазах Ганнибала замерла ирония, – мне принесли книги, мне принесли бумагу для рисования, разрешили украсить комнату. Я занимаюсь чтением Овидиевых «Метаморфоз». Уилл издал неопределённый звук, не зная, что он хотел этим сказать – что слушает, что просит продолжать, что рад или желает спросить, чем рисует – углём, серебром и кровью? – По Овидию женщина получает больше наслаждения в любви, чем мужчина. Твоя жена получает от тебя наслаждение, Уильям? Уилл сидел молча, думал о том, что новый – с издевкой и уязвлёнными тычками – формат общения должен был бы его успокоить, но он, напротив, настораживал. На прозорливые провокации решил не вестись, лишь стирал ноготь о ноготь спрятанной в кармане руки. Ганнибал не останавливался: правил ловко между ремарками, одна грязнее другой. – Выяснилось, что Миггз, мой грубый сосед, любит кидаться спермой. Ты не пострадал? – Нет. Думаю, я не представляю для него интереса. – Хм, и правда. Ты сейчас едва ли соблазнишь даже очень одинокую женщину, Уильям. – Может быть, мы перейдём от темы человеческих отправлений и влечений к делу, доктор Лектер? – с нажимом произнёс Уилл, выпростав руки из карманов. Отчего-то этим рукам очень хотелось что-то смять. Ганнибал тщательно огладил свою голубоватую форму, развернул плечи, всё ещё полные тайной силы – каждое утро отжимания, пресс, физические упражнения на ловкость и скорость. Пестование остатков былой мощи. – К делу, хм. Есть подвижки? – Лектер встал боком и начал рассматривать репродукцию (“ - «Демиург» Блейка, Уильям”), больше не поворачиваясь к собеседнику. Уилл прочистил горло от инистых кристаллов напряжения. – Я укрепился в мысли, что этого человека одолевают комплексы, завязанные на внешности. Он испытывает яркое влечение к женщинам, но внешность представляется ему помехой. Это такой дефект, из-за которого контакт с людьми вдвойне сложен – может, проблемы с речью. Его мучит нереализованная потребность в социальном, семейном счастье, коего ему не суждено. Пока. Он ждёт какого-то определённого момента, но не пассивно ждёт – а убивает. Складывает себе… Он откуда-то знал каждую из вырезанных семей, знал обстановку; в ночь перед резнёй непрерывно наблюдал за жертвами. Может, знаком с китайской культурой, потому что… Умолк. Умолк, зацепившись за ощущение, что озвучивает вторичные мысли, проговорённые не им и не здесь. – Прекрасно, – Ганнибал, кажется, не желал идти на контакт. Уилл посмотрел на рисунки, горделиво занявшие одну из стен. – За умывальником европейский город, – испортил он затянувшуюся паузу. – Это Флоренция. Палаццо Веккио и Дуомо. Сценка из Бельведера. – Все эти детали нарисованы по памяти? – Память нынче заменяет мне глаза, Уильям, кажется, я тебе об этом когда-то говорил. «Дворец», – вспомнил Уилл день откровений, решающую трапезу и последовавшую кровавую жатву. Вспомнил на секунду, как колодец приоткрыл, – и захлопнул его быстро, ощутив резкий ржавый запах. – А там распятие? Средний крест пустой. – Это Голгофа после снятия с креста. Это на самом деле то, что получил разбойник, которому был обещан рай, когда убрали пасхального агнца. – Что же он получил? Ганнибал не ответил. Тишина снова опустилась на лабиринт. – Как он выбирает своих жертв? – спросил Лектер так внезапно, что Уилл сначала не понял, о чём. – Как только ты поймёшь, как он выбирает своих жертв, ты выберешься наружу. Уилл поиграл желваками – он никак не мог выбраться даже из предыдущего настроения, но и такая смутная и размытая подсказка уже пробудила что-то в его сознании. Но оно ворочалось там снуло и вяло, не словами и не образами, а предчувствиями образов, и снова подумалось, как он преждевременно отупел от всего, что когда-либо подкидывала ему жизнь. Наивный Джек, полагавший, что в координатах его воли тела двигались быстрее и эффективнее. Грэму едва ли хотелось напоминать ему о существовании иных систем расчёта, и тех, в которых тела бежали прочь, ныкаясь по углам, пряча опалённые темнотой зрачки за тонкой кожицей век. – Я ещё не совсем понимаю, – честно сказал Уилл, – но чувствую, что должен тебя за это поблагодарить. Этот вечер был полон благодарностей и любезностей. – Поблагодарить… – ухмыльнулся Ганнибал. – Я – не сумма чьих-то влияний, Уильям, – помнишь, ты когда-то сказал мне это? Ты не можешь прикармливать меня, формируя условные рефлексы, чтобы я жил тебе во благо. – Что верно и в случае со мной. – «Тогда потихоньку сунул зерно мне граната он в руку, — сладчайшее вкусом, и, против воли моей, проглотить его силой заставил», – продекламировал Лектер, снова смотря Уиллу в глаза и не моргая. – Punica Granatum. – Чем ты меня только не угощал, – Уилл на автомате поводил рукой перед глазами, развеивая гипнотический эффект взгляда напротив. Встал и на «Всего хорошего, доктор Лектер» закончил сеанс.

***

Они с Клариссой работали на новом месте преступления, когда мобильный Уилла завибрировал. Он отошёл в сторону, позволяя экспертам развернуться во всю силу и наблюдая за работой коллеги – её не мучили видения, она не полагалась на интуицию, а лишь методично, энергично и точно прорабатывала всё, что говорили ей улики. Такая энергия и такое показное безразличие Уиллу были внове, и он, задумавшись над тем, как же ей, должно быть, не по себе от зрелища мёртвых детей с вытекшими глазами (в этот раз «он» был чудовищно неаккуратен, словно его спугнули), пропустил половину речи Фредди Лаундс, упорно заливающейся в трубке. – Мисс Лаундс? – холодно переспросил он, и Фредди поняла, что нужно начинать сначала. – Мистер Грэм, – наступательно Фредди иносказала всё, что он прослушал. Смысл её звонка заключался в том, чтобы подцепить немного свежих разъярённых высказываний от криминального светоча Грэма и втиснуть их меж дурнопахнущих строк очередной статьи. То удовлетворение, которая она получила, написав о визите консультанта ФБР к маньяку-убийце, уже иссякло. – Я могу вам сказать всё, что мне известно о «Нарциссе», – хмыкнул Уилл в трубку. – Но для этого нам нужно встретиться лично, с одобрения моего начальства. Джек схватил идею Уилла в охапку и чуть не задушил её от желания исполнить всё здесь и сейчас. Кларисса отнеслась к ней более скептично: – Этим ты хочешь вызвать его на диалог? А не спровоцируешь ли ты его на новое убийство? И откуда ты знаешь, что подобные высказывания его заденут? – последнюю фразу она произнесла, вцепившись в него взглядом, отчего Уилл помрачнел – эта женщина, увы, тоже видела Уилла Грэма как-то по-своему, что объединяло его с глубоко несчастным и больным «Нарциссом». Во всяком случае, она постоянно – в вопросительной форме – ставила под сомнение его профессионализм и здравость суждений, хотя до нынешнего разговора он не особенно обращал на это внимание. Да он и сам – после проколов в беседах с Лектером – был готов в себе усомниться. Откуда он знает? Это его работа! – Он следует определённому паттерну, это мы уже выяснили. Три семьи – пауза, лёгкая смена почерка, совершенно иной район. Если не установить контакт с ним сейчас, он снова пропадёт и придётся выстраивать всё заново и на новом месте. Тут же от ярости – его снова увидели не так, как он хочет, не разглядели величия в поступках – он может сделать шаг, который его выдаст. Выдаст его мне. Потому что я его оскорблю. Больше Старлинг ничего не говорила, на собрании тоже была весьма скупа на слова. Её мозг что-то занимало, и Грэма тоже интриговало, что. Фредди, похоже, приняла весть о том, что «Нарцисс» – безвольный импотент, склонный к гомосексуальным контактам, имеющий проблемы с женщинами и, естественно, неспособный их удовлетворить, и от того вырезающий ячейки счастливого общества, как божье откровение. Она пылала от желания немедленно сесть, оформить всё сказанное Уиллом в более-менее непристойную речь и выложить это на сайт. – И фотографию для большей красочности материала, – Уилл встал рядом с Фредди, и фотограф быстро нажал кнопку. Журналистка даже не стала нашпиговывать Грэма своими остротами, и снимок вышел очень резким – как яркая семейная пара, охочая до острых ощущений и впечатлений на грани фола: она улыбалась с вызовом, он – едко. Эти гримасы на лицах красивых и злых людей врезались в его сетчатку, и он завыл в своей тёмной комнате, одержимый желанием отомстить.

***

“Oh the weather outside is frightful, but there fire is so delightful! And since we’ve no place to go – let it snow, let it snow, let it snow!” Рождественская витрина притягивала взгляд: каруселью кружились серебристые олени, смотря друг друг в хвост, плыли по воздуху на фоне бумажного города, осыпавшегося блёстками и хрустым снегом. Пузырёк воздуха – луна – был полон звёздного света, и стекло, вымытое до невидимой прозрачности, не мешало созерцать этот свет. За другой витриной агнцы в вязаных шарфах мерцали за колышущимися гирляндами. Младенец Иисус лежал в люльке тут же, окружённый умиляющимся плюшевым стадом. Витрина в начале улицы рассыпалась на множество планет и воздушных кораблей – все в блестящей посыпке – и в голове Уилла все картины объединились: вот младенец Иисус садится на ракету и улетает на луну основывать новую колонию, а крикливые прежде ягнята тупо смотрят, как растворяется в тёмном космосе их спаситель. В канун Рождества настала лихорадочная пора заботиться о подарках, и каждая витрина на центральной улице Балтимора приковывала к себе броским оформлением, но не помогала с выбором: что купить Молли и Уилли? Хотел ли он взять подарок для кого-либо ещё? Он боялся признаться себе в желании провести Рождество отдельно от семьи. Он совсем не привык к чётким, оформленным и грозным желаниям – своим, не чужим. Было чертовски холодно – субтропики Балтимора не помнили такого холода с 1956 года. Словно вся природа ополчилась на празднество новорождения и стремилась затушить тёплые огни в очагах, задуть дружески горящие свечи, выставить семейный уют прочь из домов. Стоял мёрзлый транспорт, трещали оледенелые деревья, а обмороженных весельчаков во хмелю стало в разы больше. Под руку нырнула Кларисса – витрина с куриноголовым конферансье, стоящим за микрофоном, неизменно собирала зевак. Она манила краснощёких от схватившегося морозом воздуха людей больше, чем такой же краснощёкий Христос по соседству. – У этого оформителя ненормальное воображение, – сказала она, грея рукой нос. Уилл пожал плечами. – Грань между нормой и патологией весьма расплывчата. – Ты знаешь, о чём говоришь, – Кларисса, не поворачиваясь к нему, ткнула пальцем в угол. – Вон там сладости. Красивые, ручная работа. Наверное, это подходящий подарок для человека, которого плохо знаешь… который старше и опытнее тебя. – И не знаешь, любит он сладкое или нет. Чуть было не добавил: люблю, но не очень сладкое. – Кто это – «он»? Старлинг умела задавать весьма неожиданные, неловкие вопросы, от которых неприятно схватывало под диафрагмой – и умом было непонятно, почему. В этот раз простого местоимения Уиллу хватило, чтобы представить себе «Нарцисса» – вот сидит, крупный и уродливый, в новогоднем колпаке и карнавальной маске. Вот он подходит к зеркалу, и маска медленно отстаёт от лица – вместе с кожей, под которой виден её новый слой, чешуйчато-серебристый, отливающий как эта гирлянда. Он яростно бьёт по своему отражению – и осколки, будто фейерверки, разлетаются под рождественские гимны с улицы. Идёт к серой ёлке, сворачивается вокруг неё, и его сильное накачанное тело то вздымается, то опадает. – Не та история, – пробормотал Уилл себе под нос, и когда Кларисса посмотрела на него вопросительно, махнул рукой и сказал: – Почему-то моего воображения не хватает для того, чтобы выбрать симпатичные подарки. Мысль вертится вокруг игрушек, пылесосов и духов. Она улыбнулась: – Пылесос – полезная вещь в хозяйстве. Не забудь ещё пару кастрюль и носки для сына. Впервые за этот недолгий и, в общем-то, спонтанный вечер Уилл искренне рассмеялся. Они совсем не собирались никуда выходить вместе, они просто дошли от архива до главной улицы. Они разговаривали, слова застывали в воздухе и падали наземь. Они были одеты достаточно тепло, чтобы не отвлекаться друг от друга на отрезвляющий мороз, – даже немного выпили. Кларисса купила строгую, не праздничную, коробку элитных конфет, и Уилл вздохнул с облегчением, поняв, что дарить ему она ничего не собирается. Ему же – напротив – хотелось одарить, поддержать эту стойкую девушку во время её первого дела, противоречащего духу и букве Рождества, жизни, детству, простому человеческому счастью. Но мозг растлевали непрошенные картины, под взглядом куриной головы становилось неуютно, и прежде чем он успел придумать, как ловко продлить этот вечер, Кларисса с ним попрощалась. Рядом с куриной головой горячим воздухом раздувался красный китайский дракон. На его лбу был выписан тот же знак, что Уилл видел красным отпечатком в доме последних жертв. Краской иероглифу послужила кровь самого маленького члена семьи, который больше никогда не получит на Рождество заводной паровоз.

***

Вспоминая о том, как скоро замкнулся Лектер в прошлый раз, Уилл чувствовал себя отчаянно и глупо. Но в его списке снова была человеческая жертва – а он им счёт уже потерял – метафорически, а на самом деле каждая жертва была зарубкой на извивах мозга. Навалившиеся тела упрямо подталкивали его к большой бездне, не смей даже вдохнуть – каждый вдох того отравленного воздуха, что он делил на этой земле с Ганнибалом, заставлял его голову кружиться, а ноги соскальзывать вниз. Но он чувствовал, что Ганнибал держит в жадных руках нужную нить, уводящую прочь навстречу свежему воздуху побед и избавлений. – Я пытался выйти на него с помощью Фредди Лаундс. Он сделал из неё кошелёк и прислал в бюро по почте. Кошелёк из матки. – Вещь весьма нужная. Фредди Лаундс, наконец, рождает практическую радость, – улыбнулись в ответ. Уилл зажмурился. Время уходило, мчалось мимо так быстро, что его лихорадило от закрутившихся ледяных вихрей. «Он» ходил по одной земле с Уиллом Грэмом, пил одну воду, смотрел на одно солнце и на одну луну. Иногда они делали одни и те же вещи одновременно – ели, спали, чистили зубы, разглядывали потолок, пол и ножи на кухне. Он оставлял Уиллу Грэму новых безмолвных и вопящих, ощетинившихся тысячами ног и рук и толкавших в спину и вниз. – Ты знаешь, зачем племена хиваро делают тсантса – сушёные головы своих врагов? Чтобы враги передали им свою силу. Тебе всегда не хватало определённости в том, чтобы быть кем-то. Может, подаренная тебе частичка Фредди Лаундс научит тебя не таиться за двойными стандартами, а быть честным перед другими и собой. Она-то никогда не скрывала свою суть. – Если я зло потому, что посадил тебя сюда, не тебе говорить о двойных стандартах, – рот огрызался уже без участия своего владельца. – «Я отбросил добро и зло ради бихевиоризма», – процитировал Лектер. Его глаза поймали таинственный свет, разошедшийся тонкими лучиками морщин на уголках. И Уилл вспомнил вечер на кухне, Лектера, показывающего ему, как тонко нужно резать рыжих свиней, как прозрачен должен быть каждый ломтик имбиря, насколько раскаляется сковорода, чтобы на ней поджаривался человек – молчаливо, выпаривая нотки страха, заполняя пустые полости маслянисто-белым вином – как смотреть в глаза другому, чувствуя сладость и жар, и желать – желать чужой смерти или чужого сна, раскрытой глотки – и желать закрыть её, как усталое веко, губами. Желать избавиться от человеческих волокон внутри себя и желать принять, когда ни вино, ни разговор о божественном, ни новые куски мяса не вызывают тошноту, они вызывают жар, желание, жжение, жгучее притяжение к жестокости и тому, от кого она исходит. Лицо Лектера странно изменилось. – Уильям, – прошептал он ещё более непонятно и шелестяще, чем всё, что он говорил до того. – Покажи мне шрам. Чужие жилковатые руки, на которых уже не было кольца, скользнули выпростать рубашку из брюк. Подняв её чуть выше пупка, так, что был виден щерящийся келоид, Уилл замер, ослабел. Опёрся лбом о стекло и другой какой-то личностью подумал о том, что неутомимо мерцает электронный глаз, фиксируя искристыми пикселями новый виток его безумия. Сухие пальцы Лектера провели по стеклу с нажимом, раз и два, задержались, разводя края вновь открытой раны, огладив ладонью нагое мясо, цепляющееся за борозды судьбы, а затем скользнули вниз, хищной горстью, и Уилл на выдохе – последний сладко-ядовитый воздух – оторвался от стекла. Его вело, влекло обратно, вниз и за барьер, сквозь затуманенное стекло и набухшие трещины, которыми распадался пол. Как он выглядел в глазах Лектера – сгорающий изнутри факел, рубашка в клетку, сорок расплавившихся в топке лет, кровь прилила ко всему телу, на дне которого кипели слёзы и ненависть. Как он выглядел для электронного глаза – посетитель, недопустимо близко подошедший к стеклу и отошедший резко мгновения спустя. Мелко подрагивающими пальцами – уже для себя – Уилл подобрал края рубашки и механически заткнул её в брюки. Не мог смотреть из-за обломков обрушившихся фортов на сузившуюся до одного тела тьму, что расшатала главные башни, открыла ворота и встала на пороге. На заднем фоне грохотало: «Отойдите от стекла, отойдите от него, вы слишком близко подошли к нему». – Уилл, – попробовал на языке Лектер, – Уилл, мне уже нечего сказать тебе, Уилл. Бесчувственно запустив руку в волосы, Уилл Грэм бросился прочь из лабиринта.