О посторонних и равнодушных

Первой в поле зрения Уилла очутилась одетая, как кукла, Кларисса. Она сидела против него, неестественно прямая, с застывшей гримасой на лице. Красный шёлк, вырез замочной скважиной, изящная брошь – красота из сундука лапидептеролога. Опустил глаза вниз и обнаружил, что тоже сидит, одетый как манекен в витрине бутика, со связанными за спинкой руками и такими же недвижимыми ногами. Всё тело отяжелело, чувствовалось грузным и инаким, словно родную голову пришили к чужому туловищу грубым узловым швом. Уилл скосил взгляд и дрогнул – во главе стола сидел мощный человек со странно перекошенным лицом, далеко не красавец – то ли сдержанная фантазия кубиста, то ли ухмылка садиста-пластика. Уилл никогда не видел этого человека, но мгновенно увидел, как тот колотит пудовыми кулаками по зеркалам, рассыпая своё лицо в пыль. Его челюсти по-собачьи выдавались вперёд – было легко представить, как они перекусывают ниточку голодного горла Уильяма Грэма. Было легко представить, с каким отвращающим людей призвуком эти челюсти жевали звуки. Фиглярская шапка с вышивкой в виде великого китайского дракона и надписью на ней довершала живую эмблему. – Я уже давно решил устроить лёгкий дружеский ужин, но было очень сложно собрать всех вас вместе. Голос Ганнибала раздался где-то в стороне, Уилл не видел его, – волоски вставали при мысли о том, как он удовлетворённо оглядывает украшенный стол, своих покорных, усидчивых и внимающих гостей и блюдо вечера. Наконец он медленно подошёл к Дракону, положив руки на мощные плечи и улыбаясь – как? – ободряюще? презрительно? вернее будет – сардонически, приглашая пришедших к нему на ритуал присоединиться. – Повторю… где ребёнок? – с трудом ворочала языком Кларисса – сказывалась травма. Ганнибал нахмурился. – Не в моих привычках причинять боль детям. С девочкой всё в порядке, она внизу. До этого Дракон заботился о ней. Неуместный в столь празднично-интимной обстановке вопрос заставил его склонить голову набок и прищёлкнуть языком, словно бы оценивая степень бестактности подобной ремарки, но тёмная туча скоро сбежала с его лица. Многое сбежало с этого лица. Исчезла вся тонкость и изысканность, и осталось лишь голое безумие. Оно представило сотрапезникам Фрэнсиса Долархайда, находившегося в сознании, но словно не в себе. И через несколько секунд Уилл понял, почему. Мозг Фрэнсиса Долархайда чуть выдавался поверх стенок черепа. Ганнибал поставил снятую костяную пластину вогнутой стороной внутрь – как крышку от чайника. – Он так и так не может нормально произнести ни одного звука, – прошептал Уилл. Он бы хотел найти его первым, быть более… внимательным к посланиям, которые тот оставлял; сейчас он видел в нём не свернувшегося вкруг праздничного древа дракона, а маленького мальчика, чья кровь осталась на тяжёлой ладони после сильного удара. И вместе с тем - серийного убийцу, одного из них: на скорых качелях эмоций он перепрыгивал равновесную ось за один взмах ресниц. Уилл прищурился: когда он вернётся и снова поставит свой первый камень на доску, он будет более чутким к шёпоту чужого дыхания. – Так зачем делать то, чего никогда не сумеешь? Зачем оставлять наполовину сделанное, несовершенное, Уильям? И творения, и разрушения нужно доводить до конца. Уилл пожал плечами, как мог, и нашёл, что смотреть на кататоничную Клариссу было спокойнее, чем на вёрткого, как механический угорь, Лектера. Кларисса выбрала молчание – что ж, в молчании протеста больше, чем в некоторых словах. – Чтобы полностью лишить его способности говорить, мне пришлось бы потрудиться, – в голосе Ганнибала была морозно-колкая уверенность профессионала, – язык объял мозг человека, как полип. – Легче отрезать тот язык, что во рту, – Уилл на пробу пошевелил бесчувственными руками. Узел был мастерски-плотным, передавливал сосуды – между чужим комфортом и своей уверенностью Лектер всегда выбирал второе. – Думаешь? Сколько оставим? – Ганнибал сжал и оттянул нижнюю челюсть мужчины. Внутри Уилла трепыхнулся агонирующий здравый смысл. – Ты совершенно безумен. И таким тебя поймают. На отглаженной белой рубашке Ганнибала брызгами цвёл алый луг: Он не особенно думал об аккуратности, отпиливая свод черепа, был почти небрежен. Кровавое катё-э, такие - только тушью - он показывал Уиллу в своей галерее. – Это было совсем не сложно, – сказал он, проследив за взглядом. – Ряд маленьких дырочек, а затем в дело вступила пила. Ганнибал быстро потерял интерес к безвольному языку Долархайда, недоуменно торчавшему из щели его рта. Клариссу едва заметно тряхнуло – Уилл, скорее, почувствовал это в воздухе, чем увидел. Несчастная юница, отстранённо думал он, начиная эту игру, ты не знала, что её правила несколько первобытны. В вязь отчуждённых мыслей вплетался иной голос: Ганнибал говорил, что рецепт пришёл из "Le Grand Dictionnaire de Cuisine" Александра Дюма, что с некоторыми ингредиентами постоянно возникают проблемы. – Свежее мясо в большом городе достать сложно, свежий мозг – я сейчас даже не метафорически – ещё сложнее. Когда нож и двузубая вилка вытащили сероватый, покрытый плёночкой кусок извилины, Уилл часто задышал, а Кларисса закрыла глаза, и её горловой хрящ дёрнулся. Он желал, чтобы этот хрящ был отлит из железа. – Уилл, сделай глубокий вдох. У тебя истерика. – У меня нет истерики, для этого я слишком стар, – он проследил за тем, как оседает на горячем масле серая масса. – Не знаю, что со мной, доктор. Быть может, вы скажете. Во рту у Уилла оказался чуть обжаренный, пружинящий на языке комочек мозга Долархайда. Поверх губ легла пахнущая соусом из сцеженной драконьей крови рука, надавила. Уиллу вдруг захотелось лизнуть её – та малость, что размазалась по его губам, пьянила и уводила из ступора к какому-то экстатическому умопомрачению. – Крайне невежливо сплёвывать, – зашелестело у уха и ушло выше. Пестреющая красным ткань цепляла завитки волос на затылке, на темени, приподнимая их и посылая мурашки по коже. Они собирались в затылочной ямке, ссыпались по позвоночному столбу вниз и согревали бёдра. Уилл не собирался сплёвывать, хотя и не мог долго терпеть тонкий вкус этого у себя во рту – пришлось глотать, и путешествие по пищеводу комка того, что было когда-то расщеплённой личностью напротив, было подобно глотанию игл. Кларисса сидела, бледно-зелёная, сжималась и таяла. Она сохраняла самообладание, но когда на тарелку перед ней аккуратно положили мозговое вещество, сжала губы. – Попробуйте, агент Старлинг, не обессудьте. Я помогу, – Лектер оказался рядом с ней, учтиво склонился с блюдом, голос его был тих, а тон нескромен. - Там ещё много. Надеюсь, после того, как вы утолите аппетит, вы станете разговорчивее… и сговорчивее. – Только не говори мне, что набираешь спутников по сговорчивости, – немые пальцы снова пытались ковырнуть верёвку, но только вяло мазали. – Там мужчина в компании женщины, которой он оказывает знаки внимания, вызывает меньше вопросов, чем одинокий мужчина, и, тем более, мужчина под руку с другим мужчиной, – Ганнибал дразняще улыбнулся, нажав на "там". – Хочу поблагодарить вас, милая девочка, за то, что вы тенью бродили за Уильямом – он так любит ввязываться в неприятности, что за ним только успевай следить. Уилл бросил взгляд на Долархайда. «Разумно», – улыбнулся он в мыслях, про себя проговаривая чужую аргументацию, чтобы слить нечто кислое, похожее на ревность. - Ещё вина? – Лектер крутился вокруг Клариссы с мутным бокалом. Черепная коробка Долархайда заметно опустела, тело потеряло контроль, и голову, всё ещё тяжёлую, утянуло к столешнице. Стукнула громко, как гонг, возвещавший об окончании трапезы. Она смотрела на пирующих слепым зевом, а руки Дракона подёргивались, словно недоумевая – и что им теперь делать, когда всё кончено? Из-под головы доносилось мычание, но и оно скоро стихло. – Некому теперь звонить, – Ганнибал чуть нахмурил белёсые брови. – Что ты на это скажешь? – Что ты думаешь о двойном самоубийстве? – вырвалось у Уилла почти неразличимо, а потом он дёрнулся на стуле. – Уедем отсюда, пожалуйста, уедем. Захотелось услышать рядом тихие плески, увидеть, как матово светится под переменно ясным небом рыбья чешуя, услышать её запах, запах рыбьих внутренностей… Молли ненавидела чистить рыбу, сам поймал – сам чисти, жареные плавучие пузыри – мерзость, говорила она, как это есть можно; Уилли же хотел стрелять водную дичь, невыносимый, ты глупый ребёнок, зачем стрелять? Только рыбная ловля даёт приближение к природе, рыбой куётся равно и покой, и ярость, и понимание конечности всего; ты смотришь в блеклые глаза-плёнки, а жабры ещё трепещут, эти горькие пластинки, и время приобретает особенную остроту в те минуты, когда рыба может пуститься обратно вплавь или остаться мазать чешуёй по земле. Равнодушная – равнозначная тебе - рыба с пустыми глазами; рыба не из этого мира, вытащенная на свет и вдруг забившая по тебе хлёстким хвостом, зашедшаяся в приступе жизни. Уилл мотнул головой – кто-то другой говорил, пока рыба шевелила ртом. – Остаётся много свидетелей, милый Уильям, – поддразнил его Лектер, крутанув в руках острое лезвие. Уилл молчал. Не после того, как раскрылся до последнего тёмного угла, было ему говорить. Он лишь смотрел на Лектера – не вбок, не рядом, не вниз – а прямо в глаза бездны, из которых ему чуть улыбались. Померещилось ли ему в улыбке понимание, он не знал. Он многое ставил на то, что они сейчас молчат на одном языке. Целые жизни ставил. Ганнибал склонил голову набок, словно ему стало очень любопытно, и он хотел услышать это ещё раз. Но Уилл не повторял, не обесценивал свой порыв. – Кто сражается с чудовищами… – процитировал Лектер напевно, зайдя сзади, и лезвие упёрлось в тугой узел на запястьях. Прорезав верёвку, погладил выше выпирающей косточки, где рука ещё не полностью потеряла чувствительность. Уилл благодарно склонил голову, и Лектер завозился с путами на ногах. Встал, посчитал пульс, оценил сухость кожи и размер зрачка, реакцию на боль – с оттягом, медленно. – Я, – прошептал Уилл, наблюдая за тем, как Ганнибал «убирает со стола» – стаскивает со стула Дракона, кидает сверху покрывало, собирает приборы и ставит на поднос едва грязные тарелки. Синеватые руки еле двигались, пока даже не начинали болеть, а в голове гуляли такие знойные ветры, словно в том шприце были три лошадиных дозы наркотика, а в драконьих мозгах – ещё семь. Это марево будто не думало рассеиваться, а становилось всё гуще и злее. Прищурился, взяв в фокус высокий силуэт, и после невообразимо долгих манёвров – ухватиться за стол, подпереть плечом стену, помедлить и подождать, пока не отпустит, – обнаружил себя стоящим рядом с Лектером. В поле зрения то рябил ребёнок – откуда? – то мерцала фигура, напоминающая Клариссу, а по пляшущем полу, каталось что-то массивное, закрытое тёмным покрывалом. Семья. Как те семьи с кассет, в запертых домах и запертые в стекле, только настоящая, не в осколках. Уилл вцепился в рукав Ганнибала, чтобы не упасть. В последние дни он слишком много спал, проводил часы в полусонном мороке, в тёмном царстве, в котором сплетался с самым близким ему существом. Не спал ли он сейчас? Не лежал ли в постели с удобной своей женой? Наконец, в голове стало яснее, и он поймал полный ужаса взгляд Старлинг. – Мы уходим, – спокойно сказал Ганнибал, и его взгляд, остановившийся там, где спаивались воедино ткань его костюма и сильная мужская рука с обломанными ногтями, был странен. Наконец, он кивнул Уиллу, который смотрел на Клариссу, сколько смог выдержать, и тот, немо улыбнувшись, заторможенно-нежным движением поправил сбившийся воротник на чужой рубашке. Дверь за ними захлопнулась, и Кларисса кинулась к дрожащему ребёнку. Сама тряслась и не могла остановиться; сжимала всё медленнее свои икры, руки, мяла, гладила себя и вопящую девочку, задыхалась – после такого взгляда нужно было доказать, что ты ещё жива. Она хотела – и не могла - кинуться к телефону сразу же, а найти пистолет – и прежде того, - но быстро отяжелела, вскоре сравнявшись тяжестью с землёй. Легла, подрагивая и считая в полусне сидящих на потолке предвесенних мух, привлечённых запахом крови. Ребёнок плакал навзрыд, но ей вдруг стало на него плевать. Через два месяца она получит первое письмо, подписанное «Ганнибал Лектер». За окном засияет солнце, и потянутся из земли новые молодые побеги.