О посторонних и равнодушных

Четвёртый сон Уилла Грэма. Близость нарастала. Удовольствие сначала было весьма смутным, да и доставлял он его больше себе сам. Но Лектер, сильнее прижав его к столешнице, вдруг начал вылизывать за ухом – долго, влажно, тая звериную дикость, как если бы волк изображал человека. Стал двигаться осторожнее, медленнее, будто включившись в другого, прислушиваясь кожей. По нервным нитям побежали искры, туго набились и всё тлели в паху - и вдруг тело тряхнуло под ударом быстрых эмоций и резкого, как рывок, удовольствия. Бывает ли на самом деле так хорошо, хотя бы одно мгновение? Не хотел оборачиваться, боясь, что двинется не в такт, и пропадёт наслаждение, и взамен всмотрелся в их отражения. Поверх себя он видел не Ганнибала – неровные волны полироли на столешнице искажали его собственное лицо, но если оно ещё было узнаваемо, то существо поверх – нет. – Чувствуешь, как хорошо вместе? – прихватил красное ухо зубами. – Да, – и правда было хорошо, и целый мир, встававший за окном во всю стену, мог провалиться в тартар. За ненадобностью. Оставить нетронутые оперные залы, аэропорты, библиотеки, причалы с покачивающимися на воде лодками, длинные молы и пахучий лес, а людей стереть – никаких больше людей и людских голосов в их жизни, никогда. Тогда, именно тогда волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею. Под небом занялся свет, и его красный отблеск заиграл на острие ножа рядом с рукой. На столе лежало множество лезвий – потребность друг в друге застала обоих за раскладыванием ножей по группам, занятием, столь любимым Ганнибалом; он часто приглашал Уилла помочь. Уилл подтянул одно лезвие под себя, кривое, загнутое, знакомое. Выдохнул: – Хочу… видеть твоё лицо. Лектер отстранился, позволил ему развернуться – наверное, и сам хотел видеть больше. Уилл больше не думал - полоснул его по горлу. На лицо и грудь брызнуло – а он смотрел, как оседает тело. Валится на пол, царапает пальцами нагое мясо, хочет прикрыться, но лишь оскальзывается на крови. Всё, что он видел сейчас на чужом остром лице, – непонимание. Словно любимый плод от плоти встал, наконец, на тоненькие ножки, но пошёл чёрт знает куда, оступаясь на каждом шагу. Уилл замер – неужели всё? И услышав внутри себя знакомый глухой голос – опять полумеры, Уильям, – взрезал с силой шею тем же ножом. Обожгло жуткой болью, и жизнь в такт разъярившегося пульса забила фонтаном прочь. Вместо неё в вены вливалась паника и желание жить назло – вместе со светом, набирающим красные тона. Стало холодно, безумно холодно рукам и ногам. Солнце забило в небо, как жестяной барабан, укатилось стремительно за край глаза. Только его и слышал, безжалостное солнце, что гремело над сизым прежде затоном, изученным вдоль и поперёк, и сейчас под чужими рёбрами гремело, утихая, – оно же. Он слушал его в беззвучной панике. Ниже подбородка раззявилась вторая пасть, но дышать ей уже было нечем – пошли тромбы. Он подтянул себя на руках чуть ближе, оставляя красные следы на влажной коже. Пасть нежно мазала по чужой груди, целовала на прощанье. Ненужный воздух застыл над их губами, слушая хрипы, не дай боже сейчас придут слуги – чтобы помочь. Как тогда приходили, склёпывали живот, затем шили – он был уже в бессознанке; а с тонким девичьим горлом совладать не смогли. Уилл на ощупь поймал подрагивающую руку с крупными, вздутыми сейчас жилами, сжал её, успокаивая. Ганнибал не стал отнимать руку – не было сил или уже не чувствовал, или же это был вовсе не он? Было уже неважно, стремительно становилось всё равно. Под удушающим южноамериканским солнцем в комнату зашли нехоть, немота, покой и остались стоять, пока их не вспугнули шаги садовника за стеной.

***

Кларисса пыталась сориентироваться в темноте двора, держа в руках пистолет. Она давно уже поставила маячок под днище машины Уилла Грэма, и каждую ночь перед сном отслеживала его перемещения. Записывала в блокнот. Шла по следу, когда они будто бы работали вместе, шла на его тень, когда смены разъединяли их. Разоблачить сумасшедшую змею, пригревшуюся на груди бюро, за стекленеющими глазами которой плясали силуэты убитых, стало для неё делом-знаком. Личным делом, которое она вела сама, пряча от чужих глаз. Она бы, не задумываясь, пошла на всё, чтобы его остановить, но пока он не давал ей весомых оснований. Пока она была только интуитивно уверена, и как всякий человек, привыкший слушать не только внутренние колокольчики, но и разум, понимала, что для других этого недостаточно. Источник её сомнений был самым сомнительным из всех – но она была в своём уме и при своём чутье. Поставив под вопрос невинного агнца Уилла Грэма, доктор Ганнибал Лектер просто повторил вслух и организовал гуляющие вразброд в её голове мысли. – Это что такое? – пробормотал Уилл, когда в него, полусонного, у грани яви ткнули дулом. Над ним стояла Кларриса Старлинг, и он чуть приподнялся, когда она начала править пистолетом вверх, вставай-де. Её глаза были огромны, а движения остры, напряжены до звона – он знал, что, не считая учений, это был её первый полевой опыт. Уилл спешно огляделся. В обозримой близости ничего не говорило о том, что Ганнибал здесь, был здесь или намеревался прийти. Ни следа. – Мне осталось лишь сообщить о тебе Джеку Кроуфорду, – твёрдо сказала она. – Одевайся. Без холодного тепла Ганнибала Уилл совсем застыл – а было ли оно, это тепло? Он потёр гудящий затылок; смявшаяся одежда неприятно вминалась в кожу, джинсы давили в паху. Ещё не остыл от оглушающего сна: секс и смерть, словно по мотивам популярнейших мелодрам. Который раз она видела его таким неприглядным? Скованно расправил складки на джинсах под внимательным взглядом женщины. Что происходит здесь, сейчас? Почему она тут, почему из всех мест на земле она пришла туда, куда ей приходить запрещено, запрещено, если есть на свете справедливость? Как она хороша, как он не хотел её видеть и хотел смотреть. Кожа зудела, чесалась, было неловко сидеть – ему бы и не позволили. Выпрямился, заложил руки за голову, как она хотела, и вопросительно прищурился: – Что ты расскажешь обо мне Кроуфорду? Свои сказки? – Лицом к стене. Уилл раздражённо задышал в некрашеный кирпич: у него было несколько ответов на вопрос, куда же делся Ганнибал, и не один из них не приносил облегчения. О своей сиюсекундной – и дальнейшей – судьбе он решил пока не задумываться. Раздался странный шорох, и Уилл кинул взгляд через плечо. Из-за спины Клариссы вышел ребёнок – тот же, что и в розданных инструкциях, в сводках экстренных новостей, на фотографиях «разыскивается». В мятом платьице багрового цвета с принтом в кислотно-зелёную горошину. Бледная, со спутанными косами – словно бы их наспех заплетали грубые, неумелые руки. Дочь высокопоставленной персоны встала между ним и Клариссой, прижимая кулачки к груди, и смаргивала слёзы, накатывавшие с каждой волной страха. – Я и пальцем не трогал ребёнка, – Уилл был ошарашен. – Я не знаю, как он здесь оказался, да и про себя не особо помню. Его бормотание потонуло в громких вопросах, полных сочувствия, отвращения и негодования. – Ты знаешь этого человека? Ты его видела? Это он тебя похитил? – не сводя слепой дыры пистолета с Уилла, спрашивала Старлинг. – Я не… – рот её искривился, взгляд метнулся в угол, и когда после оглушительного треска Кларисса, подломившись как перебитая статуя, упала на пол, девочка завизжала. Кинулась было прочь – но бежать ей было некуда. Облепленная влажной тканью фигура угрожающе высилась среди комнаты – сжатая, энергичная, с чётко очерченными мускулами. Ганнибал переводил холодный взгляд с бессознательной женщины на остолбеневшего ребёнка, и наконец остановился на Уилле. Тот подобрался, хотел было развернуться, но на безапелляционное «стой» замер в ожидании. – Я обещал тебя Красному Дракону, – он оказался рядом очень быстро. – Поспи, милый Уильям. И Уилл почувствовал жало в своей шее.