Мой мир

      Тишина. Умиротворение. Время вокруг меня замедляется, омывая волнами исчезающих, остающихся в повседневной реальности событий. Все звуки затихают, растворяясь в полумраке комнаты. Сердце бьется ровно, все тише, все медленнее. Перед закрытыми веками колышется цветок ириса с прожилками на лепестках, затмевая глубоким фиолетовым цветом все тревоги дня. Покой. Тишина. Поко…       Жуткий грохот разорвал вязкий, окутавший меня воздух. Он ворвался в мое сознание неожиданно, заставив вздрогнуть. Ирис перед внутренним взором лопнул, как цветной мыльный пузырь. Комната проступила, четко влепились кирпичные стены, трубы под потолком, плошки со свечами, подрагивающее пламя. Поморщившись, я нервно дёрнул хвостом: в конце концов, привык же вроде! Сколько лет изо дня в день одно и то же.       Устроившись удобнее, расслабив мышцы, я снова закрыл глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. Тишина. Покой. Подхваченный волнами воображаемого океана, я покачивался в такт движению воды, уносившей меня прочь от реальности. Маленький кристально чистый ручей разросся в заводь, потом в море, затопившее комнату. И вот я уже всего лишь капля в бескрайнем бирюзовом полотне замирающей влаги. Пузырьки воздуха в моем мире движутся в обратную сторону, ртутными шариками исчезая в глубине. Сквозь толщу воды ко мне приближается золотистый мерцающий свет. Вот он достиг моей души…       И вместе со светом, вошедшим в мое тело, в уши выплеснулся громкий резкий крик. Я дернулся, едва не захлебнувшись в воображаемой воде, постепенно восстанавливая сбившееся дыхание. Сердце колотилось учащенно и резко, неприятно, точно ударяясь о ребра. Прижав к груди ладонь, силой воли успокаивая и выравнивая сердцебиение и наплевав на ирисы и океаны, я поднялся. Пора это прекращать. Ну, невозможно же!       Когда я вышел в гостиную, остановившись на галерее, то даже не сразу разобрался, кто из дерущихся кто. Мои сыновья сплелись в тесный клубок и катались по полу, снося мебель и врезаясь в стены. Ни о каком бусидо речи не шло: просто отвратительная уличная драка. Сказал бы мне кто, что это — ниндзя, и я бы только рассмеялся в лицо безумцу. Увидел, что в самом низу свалки мелькает оранжевая повязка: понятно теперь, из-за кого вышла очередная ссора. И почему я не удивлен?.. Открыл было рот, чтобы остановить побоище, но тут заметил на панцире одного из братьев какие-то светящиеся надписи. Это что еще такое? Прищурившись, прочитал похабные стишки, написанные фосфоресцирующим маркером, изобретенным Донателло. И только усмехнулся, разобрав, что обладатель «стенгазеты» — Рафаэль. Выбрать более безопасную жертву мой младший сын, разумеется, не догадался!       Мне казалось, что от производимого черепашками грохота моя голова сейчас расколется. К репликам я старался не прислушиваться, братья (преимущественно, Рафаэль и, как ни странно, Донателло) обзывали друг друга достаточно неприлично. Да и половина слов утопала в обиженных криках Майки.       — Дети! — позвал я, повышая голос. Да куда там, кто бы меня услышал!       Вздохнув, спустился вниз по лестнице, все еще надеясь, что, пока дойду, мое присутствие заметят и драка завершится сама собой. Ничего похожего, Рафаэль все-таки добрался до Микеланджело, выкрутил ему руку, не забывая отбиваться от Леонардо, и придавил младшего к полу, усевшись на него верхом. Майки вскрикнул. Но торжествовал мой вспыльчивый сын недолго — с криком его сбил Донателло и — невиданное дело! — принялся месить брата кулаками. Немудрено, что от неожиданности Рафаэль растерялся. Я только разобрал обиженный возглас:       — Меня-то за что, очкарик?!       — Ты. Вечно. Все. Ломаешь! — задыхаясь, объяснил гений, подтверждая каждое слово ударом.       — Даже Донни это заметил! — не к месту встрял Леонардо и тут же получил свою порцию увесистых оплеух от младшего. — А я при чем?!       — А ты вечно во все лезешь! — прикрикнул на него умник.       Я остановился в непосредственной близости от дерущихся черепах. Но вынужден был отступить, потому что сыновья, увлеченные борьбой, меня не заметили и едва не сбили с ног. Ну, это уже переходит все границы! Устало вздохнув, я начал с верхнего — Леонардо. Обхватил сына поперек туловища хвостом и отшвырнул в сторону. Лидер ударился о стену панцирем, сполз на каменные плиты, поправил сбившуюся во время драки маску и поднял глаза. Ахнул от стыда и тут же уставился в пол. А я смотрел на оставшихся сыновей: исчезновения одного из участников потасовки никто не заметил.       Прищурившись, я решил убрать основного агрессора и выудил хвостом Рафаэля, отбросив темпераментного сына — деликатно — на диван. Я прекрасно понимал, что сейчас он настолько распален дракой, что может потерять над собой контроль. Лучше, если посадка будет мягкой и не такой унизительной для его самолюбия. Рафаэль перелетел через комнату, на диван приземлился, но слишком резко попытался встать и только опрокинулся через спинку. Вскочил на ноги, увидел меня. В глазах все еще полыхало бешенство, но он, тяжело дыша, сжав руки в кулаки, замер на месте и даже попытался изобразить что-то вроде почтительного поклона.       Я был уверен, что на этом инцидент будет исчерпан. Даже набрал в грудь воздуха, чтобы начать с риторических вопросов и закончить очередной лекцией. Каково же было мое удивление, когда драка не только не закончилась, но еще и ужесточилась. Майки попытался сбежать, освободившись от хватки Рафаэля, но не тут-то было. Донателло в прекрасном прыжке нагнал брата, всем весом ударив его в панцирь, повалил, прижал к полу и принялся поучать лещами.       — Никогда больше не трогай ничего в моей лаборатории, понял? — крикнул мой ученый сын.       Смущенный тем, что к самому сознательному из детей приходится применять такие же нелепые методы воспитания, я сгреб и его и оттолкнул в сторону зала додзе. Донни оказался проворнее старших, не упал, только нелепо переступил ногами, удерживая равновесие. Выпрямился, близоруко щурясь, — очки, видимо, сгинули в этом горячем неравном бою. И поспешно склонился передо мной.       — Коннити Ва, Мастер, — пробормотал устало Микеланджело, попытался, не поднимаясь, прижать кулак к ладони в почтительном жесте, но не сумел и только ткнулся лбом в пол. Я с сожалением взглянул на младшего сына. Догадаться о том, кто невольно устроил очередную баталию, было не трудно. Но Майки — мое дитя, и, конечно, я жалел его.       Однако именно сейчас я не имел права показать, что принимаю чью-то сторону или сочувствую кому-то из них. Только сурово нахмурился, рассматривая детей, которые прятали глаза и отворачивались от меня. Какие они взрослые… и какие свирепые в своем гневе. Неужели я где-то ошибся? Неужели неправильно их учил?       Молча я повернулся и проследовал в додзе, сыновья тихо шествовали за мной. Я отметил, что ни один не подошел и не помог подняться Майки, который с трудом встал на ноги. Это огорчило и насторожило меня. Мелочь? Ничего подобного, из таких мелочей создается семья. Сегодня братья не помогли младшему дома, завтра оставят его перед лицом опасности или покинут в бою? Этого допускать я не мог и не хотел.       Черепахи опустились на колени, и каждый изобразил смирение — кто во что горазд. Я слишком хорошо знал собственных детей, чтобы понять, когда они действительно раскаивались в своих поступках, а когда пытались быть такими, какими, по их разумению, и должны представать перед отцом достойные сыновья. Сейчас это было настолько неубедительно, что я не выдержал и на мгновение отвернулся, чтобы скрыть улыбку.       Леонардо был зол на Рафаэля, вся его поза показывала сдерживаемое раздражение. Не будь меня рядом, он снова кинулся бы на младшего брата. Донателло досадовал на Микеланджело — видимо, ниндзя снова прокрался в лабораторию и что-нибудь из изобретений позаимствовал для очередной шалости. Сам Майки, впрочем, виноватым себя не считал и явно обиделся на «не понимающих юмора» братьев. А Рафаэль… я только вздохнул. Мой эмоциональный сын даже не считал нужным притворяться. Возможно, единственное, в чем он раскаивался, так это в том, что оставил на телах братьев недостаточное количество синяков.       Я знал, что происходит с моими детьми. Они потеряли азарт, потеряли смысл своего существования. То, чему я учил их, что вкладывал в их головы и сердца, теперь оказалось бесполезно и оттого губительно. Для них не существовало достойного противника. Такого, каким был Шреддер. Если сражения с Ороку Саки стояли для них во главе угла, то теперь, после его гибели, им нечем было себя занять. И четверо братьев, не желая делиться с окружающими, упирались лбом в собственную, потерянную теперь вселенную, которая от бездействия и безвыходности сжималась до размеров комнаты каждого.       Я только вздохнул. Как любящий отец, как Учитель и наставник, я обязан был что-то предпринять, чтобы не давать им разрушаться, калечить друг друга и уничтожать наш дом.       Пауза затягивалась. Я видел, как напрягся Леонардо, как поглядывал на меня Майки, полагая, что я не замечаю его удивленного настороженного взгляда. Донателло только покосился на лидера, словно тот мог пояснить ему причину звенящей тишины. Один Рафаэль ни о чем не думал, смотрел в бамбуковой пол, дыша тяжело и шумно. Ему не было дела до моих нравоучений: в последнее время любой, кто пытался читать ему мораль, воспринимался как первейший враг. Что поделать — трудности переходного возраста.       — Уберите все в комнате, дети, — сказал я негромко.       Братья вздрогнули. Не поднимая на меня глаз, они пытались исподтишка переглядываться, не понимая, чем вызвана эта фраза. Наконец Леонардо робко посмотрел на меня, приоткрыл рот что-то спросить, но поспешно сжал губы и снова отвел взгляд.       — Вас изумляет, почему я не пытаюсь наставлять вас на Путь? Потому что вы не готовы даже выслушать меня, не то что понять. Ступайте. Завтра утром тренировки не будет. Я жду вас здесь. Для каждого у меня будет небольшой подарок.       Черепахи поднялись и, оглядываясь на меня, вышли из додзе. Я услышал их приглушенные голоса и осторожную фразу Леонардо:       — Давайте быстро все уберем. Мне что-то не нравится тон Мастера…       — Вот и убирай, это ты затеял переговоры в гостиной, — огрызнулся Рафаэль. Я услышал тяжелые шаги сына, на галерее хлопнула дверь. И только устало покачал головой. Остальные братья, недовольно ворча, отправились заниматься уборкой.       А я в это время подошел к небольшому шкафчику в углу помещения. Открыл дверцу, взглянул на три приготовленных свертка, обернутых плотной желтоватой бумагой и перевязанных веревочками. На письмо в картонном конверте, без марок и без обратного адреса. Я приготовил это для моих детей уже давно, только надеялся, что мне не придется расставаться с дарами. Это был, так сказать, крайний вариант на черный день. И сегодня я понял, что этот день для моей семьи наступил. Отодвинув свертки, я достал из-за них четыре открытки, намереваясь попросить Эйприл или Кейси вечером отослать их по почте адресатам. Уже много дней размышлял, стоит ли отправлять мои послания. Стоит. Решение зрело не один час и даже не один месяц. И сегодня для меня стало очевидным, что избранный путь стал единственным верным выходом.