Мой мир

      Тишина. Умиротворение. Время вокруг меня замедляется, омывая волнами исчезающих, остающихся в повседневной реальности событий. Все звуки затихают, растворяясь в полумраке комнаты. Сердце бьется ровно, все тише, все медленнее. Перед закрытыми веками колышется цветок ириса с прожилками на лепестках, затмевая глубоким фиолетовым цветом все тревоги дня. Покой. Тишина. Поко…       Сосредоточиться никак не удавалось. Я замер, пытаясь разобраться, что же было причиной. Странно, но мысли никак не желали оставлять меня, я тонул в каких-то размышлениях, неясных, несвязных, перемешанных. Они, ни на чем не останавливаясь, ни к чему не привязывались. Просто отвлекали меня своей навязчивой неопределенностью. Я понял, что побуждало эти мысли. Непривычная, неправильная тишина, царившая не в моем сознании, но во всем доме. Давал себя знать проведенный без сыновей год: я беспокоился о них. Старался не думать ни о чем плохом, прекрасно зная, что ничего дурного с черепахами случиться не может. Слишком сильны и мудры были их наставники, чтобы допустить непоправимое. Я доверял им, как себе. Однако не мог – весь год не мог! – отогнать неясную тревогу и пустоту, которая обосновалась в просторной гостиной, казавшейся такой огромной без моих четырех сыновей, в кухне и в зале для единоборств.       Я был прав, все четверо братьев вернулись целыми и невредимыми, но… совсем иными. Я смотрел на них, видел все те же лица, слышал те же родные голоса, но черепахи стали другими. Они иначе смотрели на мир, мыслили вовсе не так, как год назад. Выросли и возмужали, пережив каждый свою собственную историю. Неожиданно для каждого из них жизнь перевернулась; привыкшие делить все на четверых: и радости, и печали, - они вдруг оказались перед лицом событий в одиночестве, и теперь принимать решения требовалось самостоятельно. А это не могло не изменить их. Вернувшись, братья привезли мне письма от своих наставников, длинные и развернутые, на чтение которых я потратил несколько часов.       Искренне смеялся, читая корявый английский Игната, который с упоением описывал все приключения моего сына в неприветливой холодной Сибири. По редким замечаниям, которые позволял себе мой добрый друг, я понимал, что, хоть Рафаэль его порядочно доставал на протяжении всего года обучения (хотя бы тем, что походил на самого Учителя, как брат-близнец), в целом старик остался доволен его, скажем так, содержанием. Не раз и не два мой сын проявлял лучшие качества, какие только можно представить в воине и человеке, заслужив уважение и похвалу Игната. Когда старик написал о приезде Наталии, я только улыбнулся. Рафаэль и девушка если и не полюбили друг друга, то навсегда сохранили в своих сердцах самые теплые воспоминаниях о нескольких месяцах знакомства, а лесная чаща надолго сбережет прощальный подарок, оставленный темпераментом молодой красавице. Вот, значит, как? О таком повороте событий ни я, ни мой добрый друг не сумели бы догадаться. Что ж, не все, что задумано нами, сбывается полностью. И, как правило, все это – к счастью. К письму старика прилагалась короткая записка Хальстена, белобородого викинга, бывшего ученика Игната. Хотя… бывают ли БЫВШИЕ ученики? Мужчина, которому поручалось доставить Рафаэля из Барселоны в Москву, отзывался о моем сыне с большой теплотой и уважением, коротко заметив, что «истеричность» - это у него в силу возраста и с годами пройдет. Я только посмеялся: увидел бы ровные строчки Рафаэль, мгновенно бы взорвался, заявив, что он – не истеричка.       Долго вчитывался в узкие строчки с резким наклоном, в которых даже латиница напоминала причудливую вязь индийских узоров. Джохара даже письма писал точно так же, как и отчеты на службе. Ровные короткие рубленные фразы, лишенные всякой эмоциональной окраски. Однако я слишком хорошо знал своего друга, чтобы не почувствовать, что индус искренне привязался к Леонардо. Мне было жаль сына: я понимал, что испытание окажется для него едва ли не самым тяжелым. И опасался, что Лидер не отыщет дорогу к дому, слишком уж он надеялся ее забыть. Я был невероятно счастлив, когда утром обнаружил на кухне первых вернувшихся: Леонардо и Донателло, потому как почти потерял надежду увидеть старшего сына вновь. Джохара очень подробно описывал все значимые события и, как мне казалось по мере прочтения, почти что вел дневник всех приключений по месяцам. Я был удивлен, кода узнал, что Леонардо порывался отказаться от выполнения моей воли, но порадовался, узнав, что сын не посмел ее нарушить. Оказывается, я недостаточно хорошо знал собственных детей, и многое в отчете Джохары оказалось для меня новостью. Не мог представить, что такая мелочь, как дискомфорт, причиненный климатом, мошкарой и отсутствием горячей воды, ввергнет старшего сына в отчаяние. И только улыбнулся, прочитав о том, что с середины обучения Леонардо не расставался с «какой-то книгой детских сказок». Вот она, путеводная нить, возвратившая домой моего сына, – память о братьях. Я все правильно рассчитал.       Когда я развернул письмо, написанное незнакомой рукой, мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Не прочитав ни строчки, я уже знал, что произошло. Медленно поднялся с кресла и направился в додзе, прихватив письма с собой. Закрыв за собой дверь, я опустился на колени на теплый бамбуковый пол и неторопливо зажег свечи; из курильницы потянулся ароматный дымок. Медленно развернув послание, я начал читать. Грегора не стало. Мой старый добрый друг… Сколько мы пережили с тобой, сколько прошли вместе испытаний! Как кидала нас судьба, испытывая на прочность и выносливость. Мы выстояли тогда… Как же горько получать весть о смерти, как непереносимо, непередаваемо тяжело! Писал его сын, Эмерик, который и выполнил мое поручение с честью и точностью. Я планировал, что Донателло будет познавать мир в Хорватии, но юноша додумал все за меня куда лучше. Мой ученый сын побывал в Испании, любуясь творениями одного из величайших архитекторов мира, увидел Италию, колыбель наук и искусств, услышал восхитительные легенды, больше похожие на сказки прошлого, долетевшие до нас легкими отголосками ушедших времен. И, наконец, добрался до Плитвицких озер, где получил самый важный урок. Мудрый юноша позволил своему отцу преподать эту сложную науку, незаметно отойдя в тень, ни на мгновение не привлекая к себе внимания. Грегор вырастил достойного сына. И я был счастлив, что у Донателло появился такой удивительный друг.       После печального известия, которое пришло из Хорватии, я с трудом нашел в себе силы прочитать вести от Абхей Ануджа о поведении и успехах моего младшего сына. И, признаться, порадовался, что все-таки решил дочитать послания, а не оставил его на следующий день, потому как слишком тягостной была бы тогда моя ночь. Все, что написал индус, порадовало и утешило меня. Майки был единственным, кто провел весь год без единой жалобы, без попытки уклониться от выполнения моей воли. Как бы ни было ему тяжело, одиноко, страшно, обидно или тоскливо, Микеланджело сносил все невзгоды так, как и положено истинному воину: с благородством и честью. Я не знал, какие мысли в это время крутились в голове моего сына, полагаю, что далеко не благостные; но в том, что выдержка ни разу не изменила ему, я убедился. Похоже, из всех братьев только младший оказался по-настоящему на высоте. Я усмехнулся, когда читал, как наставник, жалея черепаху, все же гонял его вверх-вниз по склону, доставая такими же обидными шутками, какими тот забавлялся дома. Пожалел сына, пробегая глазами описание сезона дождей. Я прекрасно знал, что ни один из моих детей не чувствовал себя более одиноким и покинутым, чем Микеланджело, однако теперь я был уверен, что сын усвоил жестокий и сложный, но единственно возможный урок.       И вот прошла уже неделя, как дети возвратились домой, а я все не мог поверить, что долгий, сложный год закончился. Хотя бы потому, что даже с их возвращением тишина не утекла из нашего убежища. Я с удивлением наблюдал, как несколько дней подряд братья сидели то на кухне, то в гостиной, то в тренировочном зале и приглушенными голосами рассказывали друг другу о приключениях. Иногда и я присутствовал при этих историях, с любопытством отмечая, что каждый из братьев предпочел скрыть или обойти в своих рассказах. Но после того, как все истории были рассказаны, мои сыновья точно выдохлись. И замолчали. Началось привыкание к ровной и спокойной жизни дома, лишенной приключений и потрясающих событий, которые уже успели стать привычными. И теперь каждый из них все больше уходил в себя, погружаясь в собственные мысли и воспоминания.       Теперь мне не давала медитировать тишина. Так, как раньше раздражал шум, теперь выводило из состояния равновесия звенящее беззвучие. Отчаявшись, я поднялся и тихонько вышел из додзе в гостиную, желая посмотреть, чем заняты мои дети и почему в доме так тихо. В гостиной без звука помаргивал экран телевизора, и я бесшумно направился туда, очевидно, кто-то из детей смотрел программу. Только почему ничего не слышно?.. Донателло, наверное, как всегда, в лаборатории. Микеланджело – на кухне. Леонардо – в спальне. Значит, оставался только Рафаэль. И мне было странно, ведь сын никогда не смотрел телевизор так, чтобы боевик не было слышно по всему убежищу… Но, войдя в гостиную, я понял, что ошибся. Братья были в гостиной, все четверо.       Донателло сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал, задумчиво теребя край фиолетовой повязки. Сбоку, на приставном столике, стояла кружка чая, лежал раскрытый блокнот и ручка. Изредка ниндзя отрывался от книги и неторопливо что-то выписывал. В его движениях не было спешки, стремительности и паники, которые в предшествующее тренировке время сопровождали всю его работу.       Леонардо устроился во втором кресле, сидел, глядя в пространство и улыбаясь своим мыслям. В руках сын перебирал сандаловые четки, которые привез с собой из Индии и об истории, связанной с появлением которых, не знал никто в доме. Кроме, разумеется, меня. Мне показалось, что, даже если над самым ухом старшего сына прогремит праздничный салют, Леонардо его не услышит. Это было то самое состояние, к которому лидер команды так стремился, но безуспешно пытался достичь. Ему не нужно было медитировать, запираясь в комнате и прогоняя братьев. Теперь все сложилось само собой.       А на диване, привалившись друг к другу, мирно заснули Микеланджело и Рафаэль. В руках у темперамента был зажат пульт: видимо, это он, чтобы не будить младшего, смотрел фильм без звука, да так и уснул, уронив голову на плечо Майки. Младший сын прижался к брату и тихонько посапывал, едва заметно улыбаясь, когда ему снилось что-то приятное и веселое. Лицо Рафаэля было непривычно спокойно – до тренировки сын хмурился даже во сне. Теперь он стал другим, притихшим и молчаливым, чаще улыбался, но еще чаще – размышлял о чем-то, задумчиво наблюдая за братьями. Он мог погибнуть, и не раз – я знал об этом из письма Игната, и из услышанных разговоров так же знал, что Рафаэль скрыл это от братьев.       Они многое утаили, не потому, что боялись осуждения. Просто потому, что не желали волновать друг друга. Послушать моих детей – так весь год у каждого состоял только из сплошного веселья, невинных забав и незабываемо радостных дней. Об одном только проговорился каждый: о долгих часах тоски по дому и по семье. И это было именно то, что ни один из них не сумел бы утаить.