Мой мир

      Сюрпризы бывают разные. Бывают такие, которых ждешь, замирая и становясь счастливее от одного ожидания. А есть такие, которые лучше бы никогда тебя не касались. И вот последний был как раз из этого разряда. Мой домишко преподнес новые неожиданности, да такие, что лучше бы я даже не догадывался об их возможном существовании. Для тех, кто забыл, как выглядит мое жилище: возьмите в руки сито. И пару-тройку дырок еще расковыряйте пальцами. И еще постреляйте по решету из крупнокалиберного оружия. Примерно то же, что останется после всех манипуляций, только в укрупнённом масштабе, и являло собой мое убежище.       Только я привык к влажности и жаре, научившись существовать в довольно-таки тяжёлых, но вполне приемлемых условиях, как климат, словно в насмешку надо мной, изменился. Я, признаться, уже расслабился, считая дни и рассчитывая вскоре оказаться в родном убежище, с братьями. Настроение улучшалось день ото дня. Даже нелепые шутки моего старого учителя сделались вполне сносными и терпимыми. Абхей Анудж несколько раз приглашал меня прогуляться, словно иногда забывая издеваться надо мной. Мы поднимались на вершину гор и смотрели на рассвет или закат, зрелище в этих краях удивительно красивое! В такие моменты я даже забывал о своей тоске и медленно поедающем меня одиночестве, наслаждаясь видами и удивительностями этого края. Однажды мы ходили во дворец Амбер, расположенный у подножия моих гор. Наставник — совершенно открыто, я — тайком, пробираясь по стенам, как мои мохнатые соседи-обезьяны. Дворец поразил меня великолепием, однако… я уже так устал от экзотики, что ни на секунду не пожелал бы здесь оставаться дольше положенного. Учитель показал мне даже те комнаты, куда не пускали туристов, а ему доступ был открыт. Больше того: Абхей Ануджа индусы-работники встречали с почестями и великим уважением. Я не понимал истинной причины: как может быть так почитаем немой старый индус?! Однако факт оставался фактом.       Я примирился со своими лохматыми соседями, а они — со мной. Мы приучились существовать автономно. Обезьяны делали вид, что не замечают меня в роще, когда я приходил за водой или собирал фрукты. Я не обращал внимание на них, когда стая поднималась к моему новому дому и шарилась по комнатам. Брать там все равно было уже нечего. Последнее, что могли и, собственно, сделали обезьяны, — разорвали мою единственную подушку. Но это уже не могло сильно меня огорчить. Как я заметил, индусов животные опасались, видимо, потому, что местные дети часто обижали их, выгоняя из городов и деревень, тогда как туристы являлись самой желанной добычей. Разумеется, не они сами, а содержимое их сумок. И если к путешественникам звери приставали нагло и подчас агрессивно, то индусов и — через время — меня обходили стороной. Я словно оказался причисленным к этому миру. Признаться, еще полгода назад я бы прыгал от радости. Но не теперь.       Мне казалось, что в этих краях я не то чтобы повзрослел, а откровенно состарился. Теперь я мог часами сидеть неподвижно и СОЗЕРЦАТЬ. То есть заниматься совершенно не свойственным мне делом! Тем, чем увлекались Леонардо и Донателло. Тем, от чего меня и Рафаэля с души воротило. Собственно, ничего дурного в этом не было, только… Только где она, моя беспечная веселость? Я понимал, что подшучивать над наставником чревато непредсказуемыми последствиями, над туристами — того хуже, над местными — бесполезно, над обезьянами… Да надо мной потом так пошутят, что лучше первому не лезть. А самое неприятное — мне даже не с кем было поделиться своими мыслями на этот счет! И все, что оставалось, — СОЗЕРЦАТЬ. Часами сидеть на пороге ветхой хижины и смотреть, как по камням на склоне ползет ящерица… как чертит в небе затейливую траекторию полета птица… как обезьяны собирают друг у друга блох… Я ненавидел эти часы созерцания — они заставляли меня думать, без остановки, сводя себя с ума тишиной и отчаянием. Казалось, в жарком влажном воздухе так и витает мотыльком мое безумие, норовя пробраться в голову и доесть меня изнутри.       Я тосковал по братьям, по отцу. Мне не хватало шума, смеха, голосов. Даже ругани не хватало. Я возненавидел пластиковую табличку, которая являлась единственным моим средством общения. Иногда принимался говорить сам с собой, чтобы только убедиться, что язык не прилип к нёбу или не атрофировался совсем. Говорил о том, что творилось в моей душе. Мне было плохо здесь, очень плохо! Ничего ужаснее Мастер Сплинтер не мог придумать для своего младшего сына. Это наказание было жестоким и едва ли походило на урок. Чему я должен научиться? Жить в одиночестве? Это не моя практика, отец. Если разлучить меня с братьями, это направит меня на Путь. Только не самосовершенствования, а отчаяния.       Однажды мои горестные рассуждения услышал Абхей Анудж. Наставник поднялся на склон бесшумно, так, как умел передвигаться по постоянно осыпающейся камешками тропе только он. И застал печальный диалог меня со мной. Я сидел на большом камне, отвернувшись от тропы и упорно зарабатывая на палящем солнце тепловой удар и, когда перед моими глазами появилась пластиковая табличка, аж подскочил от неожиданности.       «Твое обучение скоро закончится!» — гласило послание.       Я только устало пожал плечами.       — Знаю, сэнсэй. Вы не обращайте внимания на мои всхлипывания, это так, рядовая депрессия, пройдет! — и я взглянул на наставника, силясь улыбнуться. Давай, улыбища! Натягивайся уже на мое лицо!       «Ты мужественно борешься с отчаянием», — заметила табличка. Мне все больше казалось, что я общаюсь с куском пластика, а не с живым человеком.       — Я почти что сдался, а вы говорите «борюсь», — заметил я, неестественно ухмыляясь. Сегодня это все, что может выдавить из себя мое лицо. — Не слушайте меня, сэнсэй, это все пустое!       «Иногда и печаль может дать нам сил!»       — На что?! — я был искренне изумлен.       «На то, чтобы жить дальше по новым правилам. Или начать все с чистого листа».       — Вот уж не согласен! Никого еще депрессия ни на что не вдохновляла!       «Я подразумеваю грусть, а не депрессию!» — отозвалась табличка.       Ну вот какая разница? Я понял, что снова втягиваюсь в какой-то бесполезный схоластический спор о смысле не пойми чего, который меня совершенно не интересовал. Надо отдать наставнику должное: каждое его появление так или иначе сбивало меня с тоски, на которую я так старательно настраивался, и уводило в какую-то свою степь, откуда я потом долго не мог выбраться. Абхей Анудж заставлял меня шутить и спорить, буквально вынуждая на диалог. Диалог? Ответы вслух на переписку таковым вообще считаются?..       — Вы нарочно, да? — спросил я, прищурившись. — Вот как только я усядусь тут и начинаю страдать, приходите вы с этой табличкой — и понеслось.       «Я просто стараюсь поддержать тебя!» — написал наставник и искренне мне улыбнулся.       — Спасибо, — я тоже улыбнулся, теперь уже легко, не натянуто. — Только вот я сижу тут, на горе, ничему не научился. Только сижу и жду, когда уже можно будет ехать домой. Это же неправильно!       «Полагаю, кое-какие знания ты все-таки получил!» — глубокомысленно изрекла табличка.       Я даже спрашивать не стал, что наставник имеет в виду. По мне, этот разговор не имел смысла. Он будет утешать и успокаивать меня, придумывая сказки, а я буду делать вид, что в них верю. К чему он, такой праздник? Только кивнул для вида и — каждый остался при своем мнении. Учусь… чему я учусь?! Обезьян по джунглям гонять?!       В общем, я действительно только и делал, что считал дни до возвращения домой. Представлял, как кинусь на шею Донателло, понимая, что теперь на все и всегда буду знать ответ — старший братик всегда подскажет и расскажет, что к чему. Крепко-крепко обниму Лидера, чувствуя себя уверенно и спокойно под его защитой. Кинусь Рафи на панцирь, свалю его на пол и, выслушав порцию ругани и упреков, обниму и его тоже. Потому что Рафаэль лучше других поймет, как тяжело мне было переносить одиночество. Он ведь и сам такой, не может вытерпеть нашего отсутствия рядом и недели. Интересно, как там брат? Как справляется с разлукой? Почему-то за темперамента я волновался больше всего: не верю, что хотя бы раз жизнь старшего братика не оказалась в опасности. Он всегда найдет неприятности на свою… голову, ведь это Рафаэль! Я безмерно тосковал по своей семье, дав себе слово, что больше никогда не расстанусь с ними. И не доведу отца до такого решения. Никогда!       И вот, когда до моего возвращения оставался какой-то несчастный месяц, пришли они. Никто не предупреждал, что в Индии, оказывается, в конце лета начинается сезон дождей. И эти дожди совсем не такие, как я привык, когда день-два поблыскает молния, покапает чего-то на город — и снова солнышко. Эти приперлись в компании ветра, шквальных ливней, а потом еще и селей — местами. Но в этом было бы полбеды, если бы не… вы еще не забыли, как выглядит мое жилище?!       Я сидел на кровати под узкой полоской крыши, которая теряла всякий смысл каждый раз, когда менялось направление ветра. В общем-то, в первые несколько дней это был единственный сухой пятачок в доме. А потом, похоже, прилетела Мэри Поппинс, потому что ветер торжественно сменился, и меня утопило в холодных потоках небесной воды. Весь мокрый, измученный и обиженный природой буквально до слез, какое-то время я еще перебирался с места на место, ища сухой уголок, а потом забросил эту затею. Дождь поливал меня сквозь дыры в крыше и стенах, ветер выдувал тепло. Мне в глаза постоянно текла вода, я устроился, подтянув ноги к животу и спрятав лицо в коленях. Пусть лучше по затылку капает. Дождю было все равно: по затылку, так по затылку! И вода все текла и текла…       На второй день объявился мой наставник — все это время он пропадал где-то внизу, у подножия, в городе. Пришел, весь вымокший, несмотря на дождевик.       — Вы же заболеете, сэнсэй, — я посторонился, освобождая ему место рядом с собой. Оставил для старика сухой угол, сам перебрался под дождь. Со мной-то ничего не будет, а вот наставнику ничего не стоит простудиться. А в таком возрасте неизвестно, чем может обернуться даже банальная простуда. Абхей Анудж с готовностью присел рядом, так же поджав ноги в тапочкообразных туфлях. Достал табличку.       «Славный дождь!»       Славный?! Я же говорил, что в его возрасте не избежать осложнений даже от насморка. Вот вам, пожалуйста, уже с ума сошел…       — Более чем, — я печально усмехнулся.       «Пойдешь за водой?» — спросила табличка.       Ха, вот она, шутка, я ее ждал! Только улыбнулся на нелепое предложение. Поднявшись, прошел, как под душем, под хлещущей из дыры в крыше водой и выставил пустой кувшин на порог. Через пять минут можно будет забрать полный. Обернулся, устроившись под дверной перемычкой, — тут не капало. Табличка легко прилетела ко мне в руки, как бумеранг.       «Неплохо! Чем сегодня займемся?»       — Можно наблюдать дождь, — я отправил табличку в полет, ожидая ответа. — Не знаю, чем еще можно заниматься в такой ливень… кстати, он надолго зарядил?       «Недели на две. Можно прогуляться, я принес для тебя дождевик. Когда ты еще увидишь дожди в Индии?»       — Есть, на что посмотреть? — я только усмехнулся.       Несмотря на весьма скептическое настроение, сэнсэй все же уговорил меня напялить дождевик и спуститься в город. И вот тут я понял, что у меня на горе условия прямо-таки царские, несмотря на безостановочно протекающую крышу и затекающие в дом ручейки со склонов. Потому что по городским улицам люди передвигались по пояс в воде! Машины стояли затопленными почти по крышу, по улицам плавало личное имущество. Только дети играли на балкончиках, кидая в бурлящую темную воду камешки и какие-то дощечки. Мне тоже пришлось переходить поток, и впервые в жизни я ощутил неуверенность, столкнувшись со стихией. Когда я, не подворачивая одеяние, чтобы не показывать и без того перепуганным людям своих великолепных, но все-таки зеленых черепашьих ног, ступил в стремительно несущуюся мутную коричневую воду, с меня мгновенно сорвало тапок и понесло его прочь. Вскрикнув, я тут же получил увлекаемым течением невидимым камнем по пальцам… Когда перебрался на другую сторону течения, был по грудь мокрый, обескураженный и сердитый. Но, естественно, виду не подавал.       После этого похода больше на непогоду не жаловался, признавая, что у меня на горе дождь действительно славный. Мок молча, не жалуясь. Признаться, по сравнению с тем, что творилось у подножия, не на что было. Только холод, серая пелена ливня и одиночество. На что жаловаться?.. Если Мастер Сплинтер отправил меня сюда, значит, знал. Что я все выдержу. Или… или надеялся, что я сломаюсь? Такая мысль посещала чаще, день ото дня становясь все более правдоподобной. Мне казалось, что отец просто избавился от меня, затолкав в условия, где я наверняка сгину. Я держался одной надеждой на возвращение, но теперь она меркла, медленно смываемая безжалостным ливнем, оставляя в моей душе только зияющую, гложущую тоской пустоту.       Именно тогда я вскрыл конверт с последним посланием. Вскрыл от безнадеги, и, когда увидел разборчивый быстрый почерк Леонардо, даже не обрадовался ему. Я был так утомлен происходящим, что не нашел в себе сил даже изумиться, удивиться или принять его как должное. Только лежал, свернувшись калачиком, накинув на плечи дождевик, и читал.       «Отец! Я совершенно запутался! Мне столько нужно сказать тебе, о многом спросить, а я даже не знаю, с чего мне начать! Ты всегда был мудр и терпелив, и почему мне никогда недостает ни твоей мудрости, ни терпения? Я плохо учился? Или я еще не готов выучить этот урок… Не знаю. Только сил моих больше нет пребывать в неведении. Это обучение… едва ли оно делает меня сильнее!»       Не понял? Это письмо об обучении — неужели Лео писал тогда, когда отец отправил его в джунгли? Но Мастер Сплинтер утверждал, что от брата не было вестей целый год? Он лгал? А зачем? Почему скрывал, что от Лидера приходили письма? Хотя, с таким-то содержанием… Рафаэль поднял бы брата на смех, Донателло замучил сочувствием, я — расспросами. Хорошо, что отец сохранил в тайне это послание. Хоть ссор в семье было меньше.       «Меня сжигает изнутри пустота. Я совершенно один, слабый, беспомощный, погруженный в поиски себя. Но как найти себя в себе без посторонней помощи? Как разобраться, что — истина, а что — пустое и наносное? У меня нет критериев оценки, я потерялся, не способный проводить сравнения. Этот край мне чужой, и целыми днями я ищу только точку опоры. Иногда мне кажется, что я не должен покидать его до тех пор, пока не научусь чувствовать себя здесь так же спокойно, как и дома. Однако я не уверен, что это вообще возможно…»       Стоит Мастеру отпустить Лео куда-то за пределы Нью-Йорка, и сразу начинаются попытки просто-напросто сбежать. Интересно, он и сейчас попытается не-вернуться? Вполне похоже на Лео. Я только усмехнулся уголком рта, представив, как три черепахи отправляются на поиски своего Лидера, чтобы буквально за панцирь приволочь его обратно домой — командовать. Признаться, письмо старшего брата было для меня достаточно странным откровением, я привык, что Лео всегда твердо знает, что делать, чего хотеть и к чему стремиться. А на деле оказалось, что Бесстрашный когда-то мучился точно так же, как и я сейчас.       «Я скучаю. Мне не хватает твоей поддержки и советов. Недостает шепота Донни, когда брат работает и, забывшись, проговаривает вслух свои мысли. Отсутствие постоянного ворчания Рафаэля вводит в ступор: как это так, почему каждое мое действие не сопровождается его упрямыми, бесконечными комментариями и насмешками? Но больше всего я тоскую по смеху Микеланджело. Я никогда не замечал, как много значат для меня его беззаботные, подчас нелепые шутки. Только рядом с ним я чувствовал себя хоть немного нужным, потому что, с какой стороны не посмотри — и Донни, и Рафаэлю есть, чем себя занимать. Если я возвращусь обратно, то только благодаря Микеланджело, который всегда давал мне понять, что я — необходим.       Это письмо никогда не будет отправлено, потому что я дал себе слово не беспокоить тебя, отец, своими терзаниями. Ты назначил мне эту тренировку, и, значит, я должен ее выдержать, сделать выводы, возвратиться другим. Но как же тяжело найти путь домой…»       На этом переданная мне отцом часть послания обрывалась. Я задумчиво смотрел на немножко намокший от дождевых брызг лист. Интересно, как Мастеру Спринтеру удалось раздобыть эту коротенькую исповедь старшего брата? Если у Рафаэля можно вынести всю комнату, и он даже не заметит, а у Донни — все блокноты разорвать на черновики, то вот Лео, с его идеальным порядком и системой, не мог не заметить исчезновения письма, которое каким-то чудом выжило, не будучи разорванным или сожжённым еще в джунглях… Я тихо вздохнул, понимая, что был только один шанс заполучить эту часть послания. Только если Леонардо отдал ее сам, зная, кому и для чего.       Я? Тот самый якорь, не давший оторваться старшему братику от дома — я? Ошеломленный, смотрел на мокнущее письмо, а потом поспешно спрятал его на груди. Почему же Лео никогда не сказал мне этого напрямик? Или он говорил, а я не слушал? Или мне вообще ничего невозможно было сказать? Устало вздохнув, повалился на влажную кровать, закрывая руками лицо. Иногда надо было забыть о своих дурацких шуточках и хоть немного повзрослеть! Лежа на постели, замерзший, ошеломленный, теперь я мог слушать. Но единственным, кто говорил со мной сейчас, был дождь…       Утро выдалось на удивление погожее. Абхей Анудж пришел ко мне с узелком, в котором оказался прощальный завтрак. Мы накрыли невысокий стол в насквозь дырявой гостиной домика светлой скатертью, я смотался вниз по склону к ручью за свежей чистой водой. На прощание немножко покидался с обезьянами упавшими на землю переспелыми фруктами, а потом рысцой, привычно и почти не запыхавшись, поднялся обратно в гору. Мой заключительный день обучения! Потом — путешествие по городу в аэропорт, самолет, пересадка и — дом! Я был счастлив, но все равно ощутил горечь расставания, я успел привыкнуть к своему наставнику. И чувствовал, что он привык ко мне. Мы прекрасно ладили весь этот сложный год, и я буду по нему скучать. Действительно буду.       После сытного завтрака мы вдвоем расположились на площадке перед домом, разлили по плошкам молоко из кувшина. Я с удовольствием пил напиток, сидя на большом валуне, а внутренне уже считал минуты до отправления в обратный путь. Улыбнулся пластиковой табличке с вопросом:       «Ты уже летишь в самолете или только собираешься?»       Рассмеявшись, кивнул:       — Простите, сэнсэй, но я уже почти дома!       «Тебе не пришелся по душе этот край?»       — Пришелся, еще как, хотя и было иногда трудновато, — я отвечал искренне, внимательно прислушиваясь к своим мыслям и чувствам. Хитрить перед наставником не имело смысла — старый добрый индус видел меня насквозь. — Только едва ли где-то может быть лучше, чем дома. Там моя семья. Какими бы ни были братья, я ужасно, невыносимо соскучился по ним!       «И готов простить их ошибки, непонимание, дурные привычки?»       — Конечно, — вопрос даже немного меня удивил. И тут я понял, куда клонит наставник. Хорошее настроение не померкло, просто как-то сжалось, и я задумчиво произнес, — только если они готовы простить мои…       Абхей Анудж добродушно улыбнулся и покивал. А потом открыл рот и на отличном английском произнес:       — Вот теперь ты действительно все понял, мой Ученик.       Я, вскрикнув, потерял равновесие и грохнулся с камня на панцирь, ногами взметнув вокруг себя сухие веточки и камешки; мисочка с молоком опрокинулась мне на лицо. Лёжа, снизу вверх таращился на наставника. Да ладно! Это я его уболтал за год до такого состояния, что у него прорезался голос?!       — Сэнсэй, вы… Да вы заговорили! — воскликнул я радостно, отшвыривая от себя опустевшую мисочку. — Это же чудо!       — Это всего лишь финальная шутка, придуманная твоим отцом, — весело заметил старик. — Он утверждал, что ты оценишь.       Шутка? Шутка?! Я оторопел, не поднявшись, так и замерев на коленях в совсем не презентабельной позе. Как — шутка? Стало быть… все это время мой наставник был вполне себе говорящий? Только при мне упорно не произносил ни слова, изводя молчанием и этой дурацкой пластиковой табличкой?! Где она, кстати? Сейчас я буду ее бить, жестоко, сильно и долго! А Абхей Анудж весело улыбнулся, рассматривая мое перекошенное удивлением и нарастающим гневом лицо. А потом смеялся, когда на его глазах происходила некрасивая сцена: ниндзя, бегающий по площадке и ругающийся, как сапожник, ногами расшвыривал вокруг себя камни, лупил кулаками остатки насквозь дырявого жилища и прыгал на месте, произнося одну непристойность за другой…

***

      Я вернулся домой последним и выполнил все в точности, как собирался. Первым, на кого наткнулся, оказался Рафаэль. И я кинулся на шею брата, для верности разогнавшись и утяжелившись единственным своим оставшимся в живых рюкзаком. Сбил Рафа с ног, и мы вдвоем покатились по полу. При этом я не забыл вцепиться в темперамента покрепче, так что оторвать от себя мои руки ему удалось с большим трудом. Сидя на брате, я колотил ладонями по его пластрону и только повторял:       — Ты живой! С тобой ничего не стряслось! Ты живой…       — Майки, ты что, белены объелся? — озадачил меня непривычным выражением старший брат, нетерпеливо выбираясь из-под меня. Но я был настойчив: Рафаэль должен узнать, как сильно я по нему скучал и как я его люблю! Поэтому я запрыгнул на панцирь уползающей черепахе, все-таки придавив его к полу и пытаясь руками дотянуться до шеи, чтобы покрепче обнять. Раф крякнул, а потом засмеялся и крикнул в сторону кухни, — Донни, неси валерьянку! У Майки мозг не выдержал потрясения…       На крик Рафаэля из кухни показались удивленный Донателло и Леонардо. Решив, что с Рафаэля моей любви вполне достаточно, я вскочил и, пробежав по старшему ногами, кинулся к ним. Лео предусмотрительно отступил в сторону, а вот Донни не успел, и я с размаху налетел на него. Не прошло и секунды, как умник потерял равновесие, отправляясь на пол вслед за темпераментом. Лидер собирался избежать этой участи, но я исхитрился и, ухватив его за ногу, повалил на пол, подтянув к себе.       — Парни, как я скучал!!!       Услышал, как подошёл смеющийся Рафаэль.       — Как в старые добрые времена: куча мала! — и, не раздумывая, рухнул на нас сверху всей своей тушей.       Мы возились, как маленькие, хохоча и толкаясь, пока не выбились из сил. Рафаэль уселся на пол, привалившись к стене, Лео добрался-таки до стула, а мы с Донни так и остались лежать, вытянувшись и переглядываясь. Братья не изменились за этот год — если брать на рассмотрение внешность. Но во взгляде старших появилось что-то новое, и что оно означало, мне еще предстояло разобраться.       — Где твой багаж? — неожиданно спросил Рафаэль. — Куда дел приданое?       — Конфисковали, — сказал я тихо, сразу смущаясь.       — Кто?!       — Обезьяны… — еще тише.       Братья переглянулись. И захохотали, весело, безудержно. И я смеялся вместе с ними. Вот теперь все встало на свои места. Мои мир — он может быть в любой точке планеты, в любом уголке галактики. Он не привязан к карте или конкретным координатам, и может перемещаться, как ему заблагорассудиться. Но я всегда узнаю его. Почему? Потому что именно там меня будет ждать моя семья.