One touch

… Обратная дорога оказалась отвратительной. Может быть, все дело было в том, что он умудрился простыть. Его знобило так, что зубы время от времени постукивали друг о друга, руки дрожали, а по лбу стекал холодный липкий пот. Малдер застегнул куртку до подбородка и намотал вокруг шеи какой-то старый шарф, найденный в багажнике, но это не помогло. Все оказалось зря. *** Информатор написал, что странные люди, всегда одетые в черное, неразговорчивые, необщительные, появились в их округе пару лет назад. Поселились в самом глухом уголке, скрытом в лесах, и наведывались в город раз в три-четыре месяца, чтобы купить кое-какие продукты. Они не пользовались ни электричеством, ни автомобилями, ни какими-либо другими достижениями современной науки и техники, и, по словам информатора, очень странно выглядели — словно все были чем-то неуловимо похожи друг на друга. И в общине не было детей. Совсем не было. Это уточнение заставило Малдера вспомнить старое дело о человеке, который мог менять пол, и неутоленный зуд неразгаданной тайны погнал его на рассвете холодной мартовской пятницы в штат Айдахо. Его не остановил даже тот факт, что информатор был анонимным — а это часто сводит к нулю достоверность сообщаемой информации. Но когда Малдер, проведя за рулем почти двадцать часов подряд, прибыл рано утром на указанное в письме место, стоянка оказалась пустой. Те же самые поля гречихи, длинные низкие бараки, сарай, забитый досками, и везде потеки бледно-желтой глины, тягучей, как старый засахаренный мед. Везде — на земле, дровяном полу бараков, на каменных стенах сарая. Под ногами хрустел мелкий утренний ледок, которым схватились лужи, на припавших к земле стеблях блестела стеклянными каплями смерзшаяся роса, в воздухе висел густой туман, в котором тонули звуки шагов. Капли тумана оседали на лице, на руках, на одежде, оставляя ощущение неприятной липкости и ледяного холода. В бараках тоже было пусто. Малдер обошел их все, ежась от холода — ему показалось, что внутри даже холоднее, чем снаружи. Он прекрасно помнил, чем закончилось прошлое дело, связанное с этими странными людьми, и с одной стороны, не испытывал большого желания встречаться с ними лицом к лицу. А с другой — они со Скалли ведь так и не смогли выяснить тогда, что позволяет этим людям менять пол и внешность, что дает возможность им проходить сквозь стены, словно скрываясь в другом измерении, и куда они ушли, оставив после себя только круги полегших стеблей на полях гречихи. Обстановка в бараках была аскетической — деревянные столы, простая глиняная посуда, плошки со свечами — черные обгоревшие фитили утонули в лужицах оплавившегося и вновь застывшего воска. И тишина. Тишина давила, вызывая звон в ушах и ощущение постоянного чьего-то присутствия. Пробираясь между опрокинутыми лавками, сдвинутыми столами, распахнутыми дверцами пустых шкафов, Малдер все время чувствовал спиной чей-то взгляд — но когда оборачивался, то никого не видел. А ощущение чужого взгляда продолжало свербить между лопатками. В конце концов остался один барак — самый последний, примыкающий к забитому досками сараю. В прошлый раз он нашел в таком сарае длинные низкие переходы из бледно-желтой глины и замурованное в отсеке тело — которое было мужским и превратилось в женское. До сих пор Малдер понятия не имел, что именно привело к перевоплощению — генетические изменения, какие-то свойства странной глины или и то и другое, вместе взятое. Этот последний барак был заставлен какими-то ящиками, свертками грубого домотканого тряпья, пропитанного чем-то пряным и горьковато-сладким, заставлен керамическими кувшинами, горлышко которых было запечатано сургучом. Один кувшин треснул, и по его боку, влажно поблескивая в тусклом утреннем свете, стекала густая, мутновато-коричневая жидкость. Малдер наклонился, понюхал, мазнул пальцем, растер между ними липкую жидкость. Мед. Гречишный, судя по всему. Малдер прошел барак почти до самого конца. Здесь было темно, сыро и невыносимо холодно — казалось, даже стены покрывала ледяная корка. Дверь в дальней стене, видимо, примыкала непосредственно к сараю. Малдер попытался ее открыть, но она не поддалась — явно была приперта с другой стороны. Малдер прислушался. …За дверью определенно кто-то был. Малдер опустился на корточки, привалился к двери плечом, и, налегая на нее всем телом, попытался сдвинуть ее. Ему удалось приоткрыть дверь на полдюйма или чуть больше, и он получил возможность разглядеть хоть что-нибудь во влажной, холодной полутьме… …Людей было двое. Одного Малдер узнал сразу — это был тот самый губастый тип, из рук которого он вытащил Скалли шесть лет назад. Эндрю. А второй, кажется, был его приятель — тот самый, высокий и кудреватый, за которым они и охотились. Мартин. Тот самый, что убил несколько человек — хотя возможно, изначально и не имел такого намерения. Малдер прислушался, стараясь не дышать и не двигаться. — Она не приедет. Ты ведь знаешь, что не приедет. Нам пора уходить. Все уже ушли, и нас ждут. — Я не хочу. Я не хочу уходить сейчас. Ты ведь знаешь… — Эндрю сидел на земле возле стены из бело-желтой глины. На нем было только нижнее белье, и его руки и ноги посинели от холода. Он скорчился, обняв руками колени, и исподлобья смотрел на своего приятеля. — Я просил лавочника написать им о нас. Я знаю, что она приедет. — Ты потерял чутье. Они не нужны нам. Они не такие, как мы. Нам… Нам доступно куда больше, — его приятель, Мартин, стоял рядом с ним на коленях. На нем была только длинная белая футболка, прикрывавшая пах и ягодицы. Сейчас он был в мужском обличье — Малдер запомнил его именно таким, потому что именно эту ипостась ему довелось преследовать. — Ты ничего не добьешься для себя, потому что ты сможешь… ты сможешь быть с ней только один раз. А потом она умрет. Нам это не нужно. У тебя есть я, и я твой на вечные времена — мы можем вечно принадлежать друг другу. Твое предчувствие обмануло тебя. Мартин поднял лицо своего приятеля за подбородок. Малдер поежился. Хвала Мирозданию, что он приехал один. — Мы не можем, — сдавленно просипел Эндрю, закрыл глаза, отпихивая Мартина, и еще сильнее вжался в глиняную стенку, поджимая под себя ноги. — Ты ошибаешься, — Мартин теперь шептал, приблизив свое лицо к уху Эндрю. — Я покажу тебе. Я научу тебя. Он подхватил приятеля подмышки — безвольного, расслабленного — и развернул лицом к стене, обнимая за талию и прижимаясь бедрами к его бедрам и ягодицам и стаскивая с него белье. Потом взял в ладони его кисти рук и стал массировать их — поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее, словно желая раздавить его пальцы. Особенно упорно он массировал ложбинку между большим и указательным пальцем. До Малдера быстро дошло, что последует дальше, поэтому он отпрянул в сторону, не желая становиться невольным свидетелем чужой близости. От его резкого движения боковой шкаф с подломленной ножкой накренился и обрушился вниз — с грохотом и клубами пыли, а свалившийся сверху кувшин с медом прилетел Малдеру точно в голову. Тьма и холод поглотили его. *** — Там… — Эндрю попытался высвободиться, услышав шум за дверью сарая, но Мартин не отпустил его, продолжая растирать ему руки, и Эндрю, не в силах противиться внутреннему зову, безумному, древнему, выжигающему изнутри, застонал и выгнул шею назад, прогнулся в пояснице, чувствуя, как тело становится липким и скользким, как по коже стекает желтоватая густая жидкость, и почувствовал, как Мартин прижимает его к стене, разводя коленом его бедра. — Мы не можем… Это запрещено… — Нам… некому теперь запрещать, — задыхаясь, Мартин схватил Эндрю за плечи, развернул его в сторону стола, на котором обычно обмазывали глиной тела, и опрокинул животом вниз. — Не бойся. Я знаю, как все будет. Мы можем принадлежать друг другу. Мы должны. Он раздвинул ягодицы Эндрю, чувствуя, как тот дрожит — то ли от страха, то ли он желания, и вошел в него — за один раз, не желая ни ждать, ни готовить его — ему было внове делать это с мужским телом, находясь в мужском обличье. Когда Эндрю вскрикнул и зашипел от боли сквозь стиснутые зубы, Мартин, ритмично двигаясь в нем и уже чувствуя, как тело сотрясает оргазмом, который всегда предшествовал перевоплощению, почти не контролируя себя, перехватил напряженный, налитый кровью член Эндрю правой рукой — он хотел, чтобы перевоплощение случилось одновременно. — Ты… — Эндрю хрипел и скреб пальцами грубый некрашеный стол, чувствуя, как занозы впиваются в ладони, — как… Как ты это делаешь?! Он не мог сопротивляться, он не хотел сопротивляться, и когда внутренняя суть скрутила его тело, заставляя кости уменьшаться, ткани члена — сокращаться и опадать, когда спереди набухли и налились кровью и жизнью женские груди, которые Мартин… Марта… Как ее называть теперь? тут же стиснула левой рукой, впиваясь ногтями в соски, Эндрю зарыдал. Зарыдала. Темные волосы упали с обеих сторон ее лица, боль в теле утихла и исчезла, но рука Марты продолжала настойчиво терзать ее, находя внутри нее точки, о которых до этого у Эндрю… Энджелы не было никакого представления, словно желая сразу дать ей все, что могут дать друг другу два странных, измененных неведомой природой тела. — Она не нужна тебе, — шептала Марта Энджеле, прикусывая ее ухо и лаская ее грудь, ягодицы, промежность, вытирая липкий желтовато-коричневый пот, выступивший у обеих по всему телу, пряный и горьковато-сладкий. — Она тебе не нужна. Тебе нужна я. Нам нужно уходить отсюда. Но нам нельзя возвращаться в общину. Больше нельзя. *** Малдер очнулся в темноте и тишине. Голова, лицо и тело были покрыты липким подсыхающим медом — а голова еще и нестерпимо болела. На темени обнаружилась чувствительная шишка. Пальцы заледенели и плохо слушались. Кое-как оттерев с лица, волос и одежды содержимое разбившегося кувшина найденными в углу тряпками, Малдер подошел к двери, за которой был вход в сарай, и прислушался. Он старался двигаться бесшумно, но чутье подсказывало ему, что это бессмысленно и что за дверью никого нет. Чутье не обмануло. Сарай с глиняными стенами был пуст — парочка, совокуплявшаяся здесь несколько часов назад, исчезла. Малдер вынул из кармана фонарик и включил. Он опасался обнаружить здесь тело одного из них — или сразу обоих, что неминуемо повлекло бы за собой объяснения с местной властью. Но тел не оказалось. Грубый деревянный стол, чем-то неуловимо напоминающий стол в морге, был почти полностью вымазан глиной и чем-то коричнево-желтым, по виду напоминавшим мед. Но запах… Не медовый. Острый, мускусно-жаркий, вызывающий… Малдер помотал головой, в которой сейчас, по ощущениям, болтался тяжелый мешок, набитый мокрыми перьями, и подошел ближе к столу. На столешнице в слое глины виднелся отпечаток человеческой ладони — с растопыренными пальцами, немного смазанный, но достаточно отчетливый для того, чтобы снять слепок. Малдер наклонился и присмотрелся. Отпечаток был странным — словно это были две ладони одновременно — или одну положили поверх другой — женскую, более тонкую и узкую, поверх мужской — более широкой. Малдер похлопал себя по карманам — он ничего не взял с собой, но набор для снятия отпечатков и для взятия образцов должны быть в машине… В кармане нашлось несколько маленьких одноразовых пакетиков, и Малдер осторожно подцепил какой-то щепкой образцы глины со стола, коричнево-желтой субстанции и гречишного меда. Потом вернулся к столу и долго смотрел на отпечаток ладони. А потом, сам не зная зачем — думать и соображать очень мешали мокрые перья в голове — положил свою ладонь поверх отпечатка. *** А потом он трясся по обратной дороге, с каждой милей чувствуя, как лихорадка захватывает его, как холод, пробравшийся до костей, схватил ледком перья в голове и теперь этот конгломерат стучит изнутри в лобные кости. Каким-то чудом ему удалось глубокой ночью доехать до Айдахо-Фолс целым и невредимым. Обратный путь в самолете он почти не помнил — он скорчился под принесенным стюардессой пледом и думал только об одном — позвонить Скалли. Надо позвонить Скалли. Она приедет и заберет меня. Она приедет и заберет меня. Скалли, где же ты… Стюардесса предложила ему таблетку жаропонижающего, но он отказался, помахал удостоверением и сказал, что у него свой врач. Несколько часов он то проваливался куда-то, то всплывал, и плохо помнил, как добрался до квартиры Скалли на рассвете — около шести часов утра. Она открыла дверь, завязывая пояс халата, и, увидев Малдера, едва успела подхватить его. Краем сознания Малдер в который раз поразился — откуда в ней столько силы, чтобы его удержать. — Что с тобой? — изумленно воскликнула Скалли, с трудом дотянувшись до ручки, чтобы запереть дверь, и сгружая Малдера в кресло. — У тебя жар. Ты откуда? Ты говорил в четверг, что съездишь по своим делам на трое суток и вернешься. Сегодня утро воскресенья, Малдер, где тебя носило и что с тобой? Она сгрузила его в кресло. — Я не знаю, — пробормотал Малдер, не чувствуя рук и ног — головы, впрочем, тоже. — Я болен. Возможно, я слегка простыл. Там, где я… там было довольно свежо. — Слегка… Скажи спасибо, если дело ограничится пневмонией, — Скалли принесла электронный термометр и сунула Малдеру в рот. — У тебя руки ледяные. Тебе нужно немедленно в постель. — Я бы не отказался, — Малдер попытался ухмыльнуться, но вышла только жалкая кривая гримаса. — Не смешно, черт возьми. Твоя привычка болеть в моей постели очаровательна, но… — Неужели ты выгонишь страдающего человека на улицу? — Малдер приоткрыл один глаз. -Я выгоню тебя в ванную. Я не знаю, где именно ты был и чем занимался, но у меня такое впечатление, что ты разгромил медовую лавку, — Скалли прошла в ванную и включила воду. — А потом, — крикнула она оттуда, — ты выпьешь антибиотики, жаропонижающее и отправишься в постель, а я завтра поеду отчитываться начальству, почему ты не на работе. — Расскажи Скиннеру что-нибудь правдоподобное, — пробормотал Малдер. Он пригрелся в кресле, и вставать ему уже не хотелось. — Чтобы он не поехал проверять. А то мало ли что он подумает, обнаружив меня в твоей постели. Скалли хмыкнула, и Малдер мысленно улыбнулся. Улыбнуться по-настоящему у него не было сил. Он смутно помнил, как Скалли затащила его в ванную комнату и поинтересовалась, не помочь ли ему снять одежду и влезть в душ, на что он ответил, кажется, что пока еще не настолько утратил способность шевелить руками. Потом он пил какие-то таблетки, а потом его охватило приятное тепло, и он провалился в темноту — но эта темнота была теплой, уютной и нестрашной. Укрыв Малдера пледом, Скалли вышла в ванную, чтобы убрать мокрые полотенца. Она долго рассматривала желтовато-коричневые следы на белой махровой ткани. Но потом махнула рукой, сунула полотенца в корзину и стала собираться, чтобы съездить в аптеку. Перед уходом она тихо, на цыпочках прошла в спальню. Малдер спал, уткнув лицо в подушку. Скалли подошла ближе, присела и положила ладонь на его лоб. Жар спал, но лоб был покрыт испариной. Скалли осторожно вытерла лоб Малдера влажной салфеткой, пачка которых лежала тут же на тумбочке, и увидела, что салфетка приобрела еле заметный желтоватый оттенок. Скалли задумчиво сложила салфетку и вышла на кухню, чтобы убрать ее в пакет. Малдер так и не объяснил толком, куда и зачем он ездил. В четверг он что-то невнятно пробормотал насчет «старого нераскрытого дела, сущая ерунда, тебе не стоит тратить время». Но, кажется, время придется потратить. Не только на аптеку, но и на то, чтобы отвезти салфетку в лабораторию. Потому что если Малдер снова вляпался во что-нибудь неполезное для здоровья, лучше разобраться в этом побыстрее. И чем быстрее он покинет ее постель, тем лучше. Слишком хорошо он здесь смотрится. …Скалли вернулась через несколько часов. Малдер проснулся от звука закрывающейся входной двери. Чувствовал он себя на удивление неплохо — его уже не знобило, не трясло, голова стала ясной, мокрые перья в ней высохли и растворились в пространстве. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Скалли, входя в спальню. — Я ведь до сих пор не знаю, где ты был и что делал. Не то чтобы я умирала от любопытства, но все-таки. — Да ерунда на самом деле, — Малдер откинулся на подушки. — Помнишь старое дело? Шесть лет назад. Община людей в черном, которые могли менять пол и проникать сквозь стены. Я получил информацию, что они поселились в штате Айдахо, съездил, но никого не нашел. Только поля гречихи да старые разваленные бараки. Забудь. — Ты уверен, что с тобой все в порядке, Малдер? — Скалли странно смотрела на него. — Абсолютно. Почему ты спрашиваешь? Скалли не ответила. Результаты из лаборатории еще не пришли, но по предварительному заключению выходило, что Малдер попросту не до конца отмыл с себя гречишный мед. — Если ты уже здоров — можешь освободить мою постель, — намекнула Скалли. — Твоя машина возле дома. Если хочешь, я отвезу тебя. — И ты даже не нальешь мне кофе? — улыбнулся Малдер в ответ. — Если бы я знал, что ты меня так быстро выгонишь, я бы не торопился выздоравливать. — Налью, — улыбнулась Скалли. — Но пить его тебе придется на кухне. — Ты очень жестока, Скалли. — Я врач — и при этом патологоанатом. Можешь считать это профессиональной деформацией. Нет, в том, чтобы выпить кофе с Малдером на собственной кухне воскресным утром (вернее, уже днем) была своя прелесть. Но… Но. Слишком много всего случилось за последнее время. Неделю назад они стояли под темным февральским небом и посылали ввысь бейсбольные мячи, и Вселенная качалась над ними, вздрагивая от каждого точного удара. Скалли помнила гладкость деревянной рукоятки в своих ладонях, помнила прохладный свежий ветер, бьющий в лицо, помнила, как ладонь Малдера совершенно недвусмысленно скользила по ее бедру, помнила, как его губы, шепчущие ей на ухо какую-то ерунду, касались ее волос, ее щеки, помнила, как… Она обернулась к нему тогда. Запустив последний мяч. Обернулась, улучив момент, когда мальчишка в огромной кепке припустил за этим мячиком бегом. И… ничего не случилось. Малдер просто смотрел ей в глаза — молча, не отрываясь. Просто смотрел. А потом выпустил ее из кольца своих рук. О чем же говорил тот безумец, автор бесстыдного романа, при воспоминании о котором у нее до сих пор горели скулы? Этот тип распотрошил ее душу, вывернул наизнанку ее суть, отпрепарировал ее чувства, мысли и самые сокровенные помыслы, извратив их и перекроив по своему разумению. Кривое зеркало его фантазий исказило все, что было ей дорого, и ей не хотелось об этом вспоминать, но в одном он был прав. И пожалуй, это самое главное. Но именно поэтому лучше бы Малдеру пить кофе на своей кухне. В одиночестве. — Если не возражаешь, я даже могу помочь тебе вымыть посуду после завтрака, — услышала она его голос за спиной. — А ты возьмешь на себя написание отчета по делу Ровальди. Я считаю, это честный обмен. Я терпеть не могу писать о мелких мошенниках и знаю, что ты терпеть не можешь мыть посуду, — Малдер стоял в дверях, застегивая рубашку и приглаживая ладонью взъерошенные волосы. — Это неполноценный обмен, — возразила Скалли, включая воду. — Там возни на полдня, а посуды здесь на десять минут. Малдер подошел к ней ближе, вынул из ее рук тарелку и взял ее правую руку обеими ладонями: — Тогда я просто сделаю это за чашку кофе. Скалли завороженно смотрела на его руки. Большим пальцем левой руки Малдер осторожно поглаживал ложбинку на тыльной стороне ее ладони — между большим и указательным пальцами.