волчий бог - луна

Густое мутное марево плывет перед глазами, когда у лица проносится ветвь полыхающей ели, обдавая лицо жаром и запахом паленой смолы. Дерек крепко жмурится, задерживает дыхание, но двигаться не смеет – ему все еще не разрешили. За спиной у него пляшущий на потрескивающих поленьях огонь, впереди него – бескрайняя водная гладь лесного озера, манящая своим холодом и спасением от языков пламени, лижущих спину. Назад не отступить. – Надеюсь, ты не передумаешь в последний момент. Хотя, правильные решения ты никогда не умел принимать, а посему я уверен, что ты не отступишь. Если луной Дерек олицетворяет своего Бога, то Питеру он по праву отдал бы роль дьявола. Тот незримой тенью следует позади, верно ждет своего выхода, и когда тот наступает – все живое замирает, завороженно внемля каждому слову того, за кем роль дьявола закреплена полыхающим клеймом. Питер – Отец Лжи. Но Дерек безоговорочно верит, протягивая ему свои раскрытые ладони. Огонь лижет и руки, шпарит пальцы, и вверх от запястий ползут черные жгуты собственной боли, канатами обвивая и пережимая предплечья. Дерек все еще молчит, терпит, до тупой боли стискивая челюсти, и следит за каждым ювелирным, но уверенным действием старшего Хейла. Тот старается не смотреть ему в глаза. Внутри, под ребрами, желание остановить рвется загнанным в угол зверем, терять которому больше нечего. Но оспорить решение он не посмеет – поступил так же, если бы... Если бы был предан кому-то так же сильно, как черный волк предан мальчику с битой и тяжкой печалью наперевес. Если бы верил в кого-то так же сильно, как Дерек верит в Стайлза, верующего в своего Бога. Если бы собственный зверь так же изнутри ломал ребра каждый раз, когда бессилие заковывает конечности в кандалы, не позволяя укрыть дрожащего парнишку от мрачных сновидений, несущих за собой лишь наполненные страхом ночи. Если бы у него забрали последнее, ради чего можно было бы бороться. – Я делал это раньше. Всего один раз, но делал. Будь уверен во мне, на этот раз я тебя не подведу. Дерек уверен. Хочет казаться таким, накрепко перетягивая сердце, чтобы не билось в сомнениях, изнутри, тяжелыми раскатами, пуская трещины по черепной коробке. Назад он не отступил, даже если бы позволили. Огонь позади бы стих, а водная гладь спереди наступала бы тяжелыми волнами – назад бы он не отступил. Перед его глазами лицо Стайлза; его зрачки, словно стеклянные, наполненные слезами. Впервые, за несколько последних лет, слезами счастья. В его голове восторженные крики радости, всхлипы отчаянного счастья и сбитое дыхание от недолгого, но скорого бега, навстречу тому, что сейчас ждет и прячется за танцующим алым пламенем. На языке у него вкус шоколадного торта. Охватывающий подростка ужас и сожаление он старательно проматывает вперед, не задерживая на истошных криках особого внимания. Он понимает, что без них уходить гораздо проще, и понимает, что их не избежать, как и цены, которую придется заплатить. – Я готов. Мы сделаем это сейчас. Он впервые за весь ритуал подает голос. Уверенный, непоколебимый, он стягивает с себя легкую рубашку, тут же скармливая ее голодным огненным псам позади. Те рвутся вперед, рычат и скалятся, плюются ядовитыми искрами, но собственный хищник внутри заливается воем громче. Скребется о ребра, ломает кости и разрывает грудину. Не согласен, но Дерек не отступит. Его предупреждают: «будет больно». И он, как должное, принимает первые удары раскаленными прутьями омелы. Те разрывают кожу на груди, и стягиваться ранам не позволяют следующие. Более сильные, частые, будто желающие добраться до сердца, что скрыто под стальными ребрами. Зазванный из северных лесов шаман заводит свою песню, пуская к верхушкам высоких деревьев, откуда ее заберет в свои владения полная луна. Дерек верит в своего Бога, и верит, что Луна заберет и его. Вода в озере кипит разрывающимися пузырями, и тогда огонь, ласкающий спину, кажется не таким раскаленным. По венам струится собственная боль, черными сгустками задерживается на шее, груди, животе, ядовитой черной смолой подступает к горлу. Кипит и собственная кровь. Сворачивается в жилах под песнь шамана, следует за его голосом вверх, к верхушкам деревьев, и тонкой струей стекает по мочке уха. Кровь в глазах, и жмуриться приходится чаще, смаргивая раскаленные багровые капли вперемешку с редкими невольными слезами. В руках дьявольский огонь, принесенный Питером. – Больше шанса передумать не будет. Так Питер не отговаривает – прощается. Родным принимает осознание, что собственные когти вонзятся в чужую грудь не по своей воле. Отдает живое сердце в дар Луне, в обмен на невинную душу, упокоенную десяток лет назад. Дерек благодарно кивает и едва заметно улыбается. Улыбается Стайлзу, читающему молитву перед сном, пишущему записки на воскресные службы, и радующемуся очередному забитому мячу на пятничной тренировке. Родному подростку, пахнущему дешевым сыром из пиццы. Сосисками. И домом, которого у одинокого волка никогда не было. Пора. Огонь возгорается ярче, когда поющий старик срывается на остервенелый крик, раздирая свою глотку точно так же, как когти альфы раздирают грудь Дерека. Ломают ему ребра и мертвыми лоскутами отшвыривают кожу в сторону. Тяжело убивать не по своей воле, точно так же, как тяжело прощаться с тем, кого бескрайне и преданно любишь, но ради того, кого всегда любит тот самый, за которого мертвые лоскуты кожи летят в стороны. Перед глазами лицо Стайлза, полыхающее в огне. Агония добралась и до накрепко запечатанного волчьего сознания, в котором место всегда нашлось бы только для мальчика в теплой красной толстовке. Их встреча никогда не стала бы тем, что вспоминается с теплой ностальгией и улыбкой на лице, но все последующее Дерек бережно сохранит и унесет с собой, в свои последние секунды вновь позволяя улыбке разбавить страдание и боль, окрашивающие лицо. Последний удар сердца, как небрежный, неловкий стук деревянного креста о полку, когда Стайлз заканчивает молиться каждый вечер перед сном. И живое сердце в ладони Питера, еще сокращающееся в четких ударах каждые пару секунд. И волк, мертво падающий назад, в щедро принимающее к себе пламя огня. *** Стайлза будит терпкий запах горького шоколада, от чего тот срывается со своей постели сразу же, как рот наполняется голодными слюнями. Точно так же, как он срывался много лет назад, когда мама была еще жива, когда готовила свой любимый шоколадный торт на каждый день рождения сына. Он срывается и бежит на кухню, а прибегая – не верит своим глазам. Бог Дерека никогда не подводил.