Расстрел

      Я стоял на эшафоте. Было не так уж и страшно, как рисовалось в камере, где держали меня и еще пятерых партизан, оставшихся от четвертой роты. Их имена я помнил смутно, а может даже и не знал настоящих. Нам не давали общаться, даже переглядываться было опасно. Заставляли смотреть под ноги и молиться, чтобы кого-то из нас не пристрелили на месте за непозволительную роскошь. Это давило на психику, да как и все остальное, так что тут и грех жаловаться на такой пустяк. Серый пол заменил почти весь мир, ограничивавшийся грубо отесанными камнями и начищенными сапогами Гюнтера. В моменты, когда сапоги из дорогой кожи показывались под носом, так хотелось в них плюнуть, но я удерживал себя от этой шалости, лишь ухмыляясь так, чтобы этого не было видно: хватало и других проблем, например, молчать.       Вот уже почти десять минут, а точнее: девять минут и двадцать пять секунд я стою у края оврага, от которого, мне кажется, за милю несет гнилой мертвечиной. Это не страшно, но жутко неприятно, особенно, когда знаешь, что вскоре и сам туда же упадешь и будешь обглодан крысами размером с ворону. Подул ветер с востока, меня передернуло от пробирающей до костей стужи глубокой осени. А ведь я стоял босиком на холодном снегу поверх камня в жалкой изодранной рубахе и потрепанных штанах.       Ждать своей минуты становилось невыносимо с каждым мгновением. Какого черта мне дают столько времени на то, чтобы разобрать по полочкам каждое свое ощущение, воспоминание? Ну же, Гюнтер… неугомонный Гюнтер… Когда же он отдаст приказ своим цепным песикам? Десять минут ровно… А я все еще имею право размышлять.       Черт, как расточительно: три пули на одного партизана. Что? Думаешь промажешь? С пяти то метров! Да это издевательство…. Да, а в обще-то какая теперь разница? Чести больше даже.       Чувствую, как свело лицо: уголки потрескавшихся, обкусанных губ поползли чуть ли не со скрипом вверх. Почему-то сейчас было особенно приятно улыбнуться, глядя в лицо фрица, покрывшегося от злости красными пятнами. Слышу родной русский мат сквозь зубы довольно приятным мелодичным голосом. Должен отметить вот уже в который раз, когда они спокойно болтают, приятно слушать их собачий язык, которым часовые почти мурлыкали свои байки о «вкусной и здоровой пище» по другую сторону стальной непробиваемой двери.       Ох, Гюнтер, ты даже не представляешь, какое удовольствие мне в эту минуту отсрочки доставляет твоя ругань. Только мне всегда было непонятно, откуда ты так чисто по-русски шпаришь? Двенадцать минут и сорок одна секунда.       А чего же ты ждешь? Махни наконец тяжелой рукой, крикни свое собачье «Zu den Waffen», а потом и змеиное «schissen», которое ты наверняка скажешь с превеликим удовольствием на лице. Моя злорадная ухмылка расползается все больше, хоть это и больно. Но мне для тебя, Гюнтер, ничего не жалко. Ахахах….. Хочешь, могу и вслух рассмеяться тебе в лицо, паршивая Гитлеровская морда. Хотя…. Признаю, ты куда как лучше тех костоломов, что, лыбясь кривыми, желтыми от паленого табака зубами вырывают калеными щипцами кузнеца куски мяса до кости и скармливают их псам. Четырнадцать минут и одиннадцать секунд.       Ох, Гюнтер, не медли… Подари мне покой, отвяжись от моей паршивой душонки! Не медли, трус!!!       Как оказалось, последнюю фразу я крикнул вслух. Ну, как выкрикнул? Прокашлял последними ошметками легких себе под ноги, но и это возымело должный эффект, отчего снова захотелось улыбаться во все тридцать два. Ровно пятнадцать минут.       От чего же твое лицо так скривилось? Не уж то неприятно смотреть, как тот, кого ты почти месяц допрашивал, впервые за это время что-то произнес? Мне казалось, я разучился говорить… Но, сочувствую, ты потерял этот месяц зря; я признаюсь, мне было страшно весь этот месяц. А месяц ли? Нет, точно месяц, я ведь считал…       Знаешь, Гюнтер, мне было страшно не от тех щипцов, веревок, насилия, желтозубых маньяков или так нагло беловолосых мозгоправов, нет. Действительно страшно было, когда ТЫ смотрел мне в глаза, когда медленно и по-русски чеканил скупые слова у меня над ухом так, что по спине бежали мурашки, точно те огромные с желтыми, пылающими жадностью и злобой глазами крысы, от которых хотелось в панике бежать куда подальше. Семнадцать минут и пять секунд.       Я увидел сейчас твои чистые голубые, как газ, сияющие пламенем глаза. Передернуло. Что за мерзкое чувство снова прошлось по избитой спине? Семнадцать минут и … А сколько прошло секунд? У меня начинается паника. Что это за взгляд такой?       Не смотри на меня так… Прошу… Не смотри… мне… страшно…. Гюнтер!