Расстрел

      И вот опять. Сколько можно? Как же ненавистно мне это дурацкое, бессмысленное ожидание, но ведь ничего не поделать, правда? Чтобы все прошло гладко нужно дождаться Ганца с бумагами. А его опять не пойми где черти носят, не иначе как его заинтересовал очередной разговор с часовым. Они любят потрепаться ни о чем в самые ответственные моменты. Хотя чего его винить, ведь судьба этого русского, похоже, только меня и заботит.       Ну, а пока я стою у эшафота. Да, вот только по другую сторону баррикад. И слово то какое пафосное: из разряда пиратских приключений и прочей героической муры. Эдакий я палач… Да, пошло оно все куда подальше!       Обычный полигон, обычный ров с обглоданными трупами, обычная расстрельная площадка, обычный грязно-красный снег в конце осени на холодных, потертых босыми, как эти, ногами русских, французов, англичан, тех же евреев. Все уже стало настолько обычным. А я все тот же. И имя-то свое позабыл…       Ах, ну да, Гюнтер, Гюнтер Хайзенберг. Как же можно забыть такое имя, сам выбирал, чтоб было как у всех: такое же… обычное. И я сам такой же как все. Да, наплевать! Плевать, немец или русский, плевать на язык или расу, на религию, убеждения… На все! Здесь все равны.       Вот обернуться эти три асталопа, и уже не этот партизан загнанной, ободранной мышью будет, а я со своими начищенными сапогами и погонами, чистым серым пальто и кожаными перчатками. Черт, такая покорность с их стороны. А ведь у самих семьи, друзья, воспоминания… Правильно, эти шавки только и умеют, что тявкать по велению да стрелять по дозволению. Больше ничего.       А потому что боятся. Потому что знают, что старший по званию, Гюнтер, может вынуть свой люггер и всадить пару пуль под череп. Хотя… и одной-то - больно чести много. Этот страх: он сводит людей с ума, вяжет руки и ноги тугими узлами, затягивает петлю на шее. Делает их тупыми болванчиками в руках других, таких же как они, марионеток.       А этот русский неплох. Не сказав ни слова, рассказал слишком много. Рассказал о нраве, о надежде, о памяти, о вере, да обо всем. Другим, может, и все равно, но как бы я ни старался: я не другие. Мне важны эти, казалось бы, мелочи. Ведь они много могут рассказать о том, чего следует ожидать. Собственно, рапорт я подавал не пустой. Пусть не зазнается этот партизан. Но, думаю, параноидальное явление юноши не в счет, да и сам он, похоже, не замечает, что порой вслух считает время.       Защита от страха? Возможно. Как-то попробовал так посчитать, да и забыл, о чем думал до того.       Это время… Вечный отсчет.       Ну же, Ганц, где тебя носит? Этого пацана нельзя расстреливать! Стало тихо и пусто в голове. Мысленный вскрик… Забавно, как полезно время от времени кричать.       А ведь я даже не знаю его имени и сколько ему лет… Вряд ли много. Грязь, ветер, пытки… Как же тут со своим лицом остаться? Сейчас, наверно, около тридцати пяти. А когда только попал сюда, едва ли было восемнадцать.       Смотрю, тебя пробирает холод, а в глазах я вижу эти гнусные злополучные цифры: снова считаешь время.       Раздражает. И с каждой секундой все больше. Ну, что ты свою ухмылку тянешь? Хочешь, чтобы я лично тебя уже прикончил? Ну уж нет… Поразмышляй еще, пока можешь, ошибка судьбы…       Я выругался себе под нос, выворачивая слова наизнанку, как только мог. Все же люблю я русский язык, его прямоту. Все просто и понятно. Вряд ли еще какой язык с ним сравнится.       Судя по твоему лицу, тебе приятно слышать. Ну-ну, радуйся пока можешь. Как же бесит эта ухмылка, но твой взгляд меняется с каждой секундой. Сколько там на часах? От начала прошло уже четырнадцать минут и двадцать секунд. Ох, Ганц, я тебе это припомню…       «Не медли, трус!!!»       По моему телу пробежала дрожь. А ведь я понимаю, почему он выкрикнул, даже завидно. Мне нельзя кричать, нельзя снять даже на секунду эту петлю с шеи. Нельзя забыть свое ненавистное имя, иначе все пойдет прахом.       Я поднял взгляд на парня. Захотелось тут же отвернуться, уйти отсюда, но даже опустить взгляд нельзя, нельзя потому что по рангу не положено, потому что Гюнтер не такой, Гюнтер бесстрашный, но ведь тот, кто под этим именем ходит не так уж и бесстрашный…       Бурая, уже и на кровь-то непохожая, жидкость, стекая тонкими струйками со рта, капала на и без того грязный снег, на твои босые ноги, на остатки одежды. Такая страшная улыбка окровавленных губ и зубов наводила ужас и что-то еще. Страшно было даже поднять взгляд чуть выше, зная точно, что предстанет перед взором.       Заглянув в глаза цвета некогда весенней травы, теперь же безнадежно посеревшие, я не удивился, увидев в этих глазах безумие, страх, паранойю… У тебя сдали нервы, мой милый русский пленник-партизан.       Я устал. Это единственная мысль, которая билась в мозгу на заднем плане все это время, игнорируемая другими размышлениями. Как-то внезапно стало наплевать, что произойдет дальше. Наверно, мой взгляд не выражал ничего больше, чем усталость или же сочувствие, а главное – безразличие. Я насмотрелся. Довольно!       Ооо, тебе страшно? От чего в твоих глазах столько священного ужаса и паники, м?       Боже, скажи! Проклятье, ну же! Я уже слышу это!       Назови же мое имя, или я сойду с ума…