Radioactive.

Мы с Зейном лежали на моей кровати, окутанные темнотой, и смотрели на луну и звёзды, которые заливали приятным светом часть моей комнаты. Я лежал на его плече, чувствуя обжигающее тепло его тела. — Я догадался, почему при виде холодной, пустынной и безжизненной луны человек думает о любви. Знаешь... это потому что человеку становится так одиноко и холодно, что он тянется к другому человеку.* – вдруг сказал я, закрыв глаза и свернувшись так, что уткнулся носом куда-то в рёбра Зейну. Он начал вырисовывать узоры на моей спине, плавно двигаясь снизу вверх и обратно. Самый лучший запах в мире – от него пахнет чем-то вроде смеси миндаля и ванили. Это звучит банально, но я до состояния аффекта зависим от его запаха. Иногда мне хочется содрать с него кожу, окунуться в него, сделать так, чтобы его запах окружал меня, окутывал сильнее. – К чему ты это? – спрашивает он, одной рукой прижимая меня к себе. Я ложусь как можно ближе к нему, расстёгиваю свою кофту, чтобы сократить расстояние. – Я люблю тебя, – я пожимаю плечами, говоря это. Слишком сопливая речь в слишком сопливый вечер, но мне нравится. Чувствую, как он улыбается, закусывая свои губы. Приподнимаясь, целую его куда-то в район грудной клетки, а потом ложусь назад, переплетая свои пальцы с его. Он так же вырисовывает что-то невидимое на моей спине, с каждым разом спускаясь всё ниже. Наконец, он добирается до внутренней стороны бедра, останавливаясь. Я рвано дышу, закусив край его футболки, чтобы не выдать стона. Он переворачивается, нависая надо мной, целует в шею, спускается ниже, стягивая сначала мою, а потом свою футболку. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу его без футболки. Луна мягко роняет свет на его смуглую, мягкую кожу. Провожу пальцем по его рельефному телу, осознавая, что я, должно быть, выгляжу жалко на его фоне, но его это не останавливает. Он целует меня в губы, кусая их, а потом спускается ниже. Его поцелуи жестоки, но он заставляет желать себя сильнее, спускаясь всё ниже. Я прогибаюсь в спине, когда Зейн спускается ниже грудной клетки, доходя до пупка. Я нервно закусываю губы, закрываю глаза и "вгрызаюсь" ногтями в кожу на его спине, прекращая сдерживать себя. Он спускается ниже пупка и, задерживаясь немного, стягивает с меня штаны. Языком он проводит дорожку от пупка, так, что я максимально прогибаюсь в спине. Он позволяет мне отдышаться, возвращаясь к моим губам, а затем трётся своей промежностью о мою, кусая мои губы и ловя тем самым мои стоны. – З... Зей... Зейн, – наконец смог выдохнуть я, пытаясь унять напряжение. – Нет... Зейн резко останавливается, заглядывая мне в глаза. – Но почему? Закрываю глаза, жалея о том, что скажу это, но потом всё же открываю их, и на этом, кажется, всё напряжение внутри меня гаснет, будто его выключили, щёлкнув выключателем: – Я должен был сказать это давно и, честно, я идиот, раз порчу, наверное, самую лучшую ночь в моей жизни... но я должен сказать это сейчас. – Зейн, мне прекратили делать химию. Делаю вдох, но он молчит. Выдыхаю, а затем продолжаю: – Уже около двух недель её у меня нет. Зейн слезает с меня, садясь на край кровати, а потом сползая на пол. Он зарывает своё лицо в ладони и молчит, уже около десяти минут. Наконец, он отрывает руки от лица, смотря мне в глаза. Внутри него что-то сломалось – надежда умерла. Он сидит здесь, такой заплаканный, и с какой-то ненавистью смотрит на меня. – Неужели я не заслужил того, чтобы ты мне сразу сказал? Он встаёт, набрасывая куртку и вытаскивая сигарету из пачки. Он уже взялся за ручку двери, когда я прижался к нему сзади, схватив его за руку и, затем, развернув к себе. – Зейн,не уходи. – Я не могу так, – он мотает головой, вырываясь одним движением из моей хватки. Я целую его в губы, чувствуя слёзы на его губах. Он разрывает поцелуй, вытирая свои слёзы. – Нет, я больше не могу, — звучит ответ. Он звучит, как последние слова – неумолимо. Снова целую его в губы, надеясь удержать его, он не разрывает поцелуй, но от него исходит такой холод. На этот раз слёзы начали течь из моих глаз, стоило лишь взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что у меня нету шансов. – Люблю я тебя, – неправильно и заплетаясь, говорю я, сильно обхватывая его запястья и зарываясь носом в его шею, но он отталкивает меня, а я чувствую, как слёзы безжалостно текут ещё сильнее, выдавая то, что я слишком слаб. – Зато я больше не могу. Я больше нет, – холодно говорит он и уходит. Это конец.

***

"В этот момент я понял, что пропасть уже близко. Зейн сдался – я сдался, рак победил, он захватил меня, смерть – лишь дело времени" – Niall.

***

Несколько мгновений я стоял перед открытой дверью, протянув руку. Стоял и, как последний идиот, пялился на то, как он уходил. Вот так вот просто – он ушёл, а я отпустил его. В тот момент всё для меня было потеряно, а смысла бороться нет, ведь, несмотря на то, что это снова звучит, как сопливая банальщина, я действительно боролся лишь для него. Если не для него, то для кого? Родители, они давно приняли тот факт, что рак подминает под себя мои органы. Друзья… скажем так: половина и не является друзьями, половина второй половины благополучно меня забыла, а та маленькая часть, что у меня осталась, они тоже приняли это. Только Зейн не смог, можно сказать, что я вёл эту игру, играя в скорую помощь, только из-за него. – Найл, малыш, всё в порядке? – спрашивает мама, откуда-то снизу. Никто на самом деле не хочет знать, как у тебя дела. Я даю ей то, что она хочет услышать: – Всё okay, мам, – говорю я, хотя чувствую себя совершенно не хорошо. Чувствую себя слишком паршиво, так, будто меня избили и затем, как это делают в пугающем большинстве американских сериалов, выбросили в мусорный бак.

***

"Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит" – Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита».

***

Следующие дни проходили по одной схеме: постель-таблетки-постель. Он не писал, не звонил, не давал мне никаких вестей. Так было изо дня в день, я уже перестал считать дни после нашей ссоры. Сколько прошло? Неделя? Две? Сколько?.. Мама приходила, приносила таблетки, немного еды и апельсинового сока, смотрела на меня глазами, полными жалости, целовала в лоб и уходила, давая мне побыть одному. Мои круги под глазами, опухшими от слёз, уже не позволяли говорить маме: «Доброе утро, мам, всё хорошо», они были просто ужасными. Была лишь одна хорошая новость – мои волосы, они уже доросли до нормальной длины, но, не считая этого, моё тело предавало меня: всё болело, и я мог с уверенностью сказать, что чувствую все метастазы в своём теле. С каждым днём они начинают болеть всё сильнее, сжирая всё внутри. Врачи увеличили дозу обезболивающих, купив мне пару мгновений, а именно так проходило то время, когда я был под их действием. Сначала мне было хорошо от обычных стероидов, но потом они начали давать мне опиоиды** и… мне, к моему ужасу, нравилось это. Чёрт, я становлюсь онкологическим наркоманом. Требую всё большую дозу обезболивающего, которым, как правило, является гидроморфон или диаморфин***. Страшные названия, не так ли? Отец привёз меня домой, после того, как вместе со мной съездил на приём к моему врачу-онкологу, которая пыталась подбодрить отца, но он нагрубил ей, а она, кажется, не винила его, потому что она знает, какого это – когда твой ребёнок умирает от рака. Но отец всё равно не тот человек, для кого я боролся, я был будто не в своей шкуре, всё было не так: не было тёплого и такого родного Зейна рядом, не было его подбадривающих улыбок и назойливых звонков, в каждом из которых он спрашивал как я. Я стал слишком унылым. Я просто разбит.

***

Я догадался, почему при виде холодной, пустынной и безжизненной луны человек думает о любви. Знаешь... это потому что человеку становится так одиноко и холодно, что он тянется к другому человеку.* – фраза, которую говорит Найл, это (немного изменённая) фраза из книги Станислава Родионова «Тихие сны». Опиоиды** – наркотические алкалоиды опиума, являются сильнейшими болеутоляющими. Гидроморфон, диаморфин*** – болеутоляющие класса опиоидов, производные морфина.