Сказки острова Буяна

      Балкон - удобное место для наблюдения за жизнью столицы. Особенно, когда этот балкон - на самой высокой башне царского дворца, а всей столицы - два десятка ровных, как стрела, улиц, лучиками разбегающихся от дворцовой площади, да сотня переулков меж ними. А дома в столице еще батюшка запретил строить выше трех поверхов, дабы царские палаты не загораживали. А то ишь ты, завели бояре моду - домами похваляться. Не то слава, что злато да каменны палаты, - говаривал царь Никитий, - а то слава - что меч да булава, да опосля сечи целая голова. Никитий свет-Северьяныч на том стоял, и сын его, Роман Никитич на том стоять будет. Только на родном острове Большом Буяне особо-то не разгуляешься, все земли и так под его рукой, да к тому ж еще и Малый Буян, да Семихолмье, да Уладье. А дальше-то, там соседушек земли, с ними мир и благоденствие. Воен с батюшкиной молодости в этих краях не бывало, хотя дружины в каждой волости Буянского царства справные, а на Большом Буяне и вовсе - богатырская, под старшинством Черномора-Волота. Как на подбор добры молодцы, богатыри справные - тридцать да три. Слава об этой дружине по всем весям и землям окрестным гремит, потому и мирные они, земли эти. Соседи торговать предпочитают, а не силушку богатырскую сведывать.       Как красно солнышко на убыль покатится, а в горнице царской дела окончатся, любил царь Роман приказать чайку с липовым медком спроворить, да плюшек маковых мяконьких, запашистых, да и сесть на балконе в кресло, крытое медвежьим мехом. Летом да в добрые, ясные дни весны и осени. Зимой, чай, не посидишь так. Вот и сегодня он сидел, неспешно прихлебывая горячий чай из расписного блюдца, наблюдая за тем, как снуют по улицам горожане и гости города. Дуброва - город не просто столичный, а еще и торговый, раскинулся за его стенами вольный торг, да не просто так, у кого лавка, а у кого и рядно на траве, а белокаменные ряды торговые, с тесовыми навесами от солнца и дождя со снегом. И чисто, и удобно, и глаз изобилием радуется. Добрый год нынче, и овес уродил, и яблочки наливные, и рыбу возами артели рыбацкие возят, и грибы селяне бочками продают. А уж мед, мед какой! Даже здесь, на верхотуре запах меда да яблок чуется. Добрая осень.       Далеко с балкона видать, даже порт видать. И корабли, что в него приходят. Глаза у царя Романа - что у твоего сокола, зоркие, да такие же золотые - наследство от прадеда по отцовской линии, Финиста. Тот, правда, мог в птицу обернуться, Роману ж этого дара не досталось, так хоть далеко глядеть может. Вот и углядел кораблик торговый, белопарусную шнеку, двухмачтовую, со звездами о семи лучах на тех парусах. От довгар купцы, видать, пиво свое привезли, медь да олово, да камни самоцветные. Камней-то у них много, и металлов тоже, а больше по душе довгарским девам жемчуга скатные, да мед, да здешними мастерицами тонкий лен сотканный.       Отставил царь Роман блюдечко расписное, дожевал плюшку, руки в чаше, расторопной девкой поднесенной, омыл и рушником вышитым вытер. Решил сам на торг наведаться, на товары заморские поглядеть. Ежели гости и мечи привезли на продажу, так не худо и прицениться. Черномор-дядька уже заговаривал, что надо бы оружейную палату обновить. Он накинул на плечи корзно из темно-красной шерсти, с вышивкой по краю золотыми нитками, чай, не просто так боярин, а целый царь - усмехнулся про себя. Глянул мимоходом в полированную каменную стенку, как в зерцало. Всем хорош, и статью, и нравом, и волосом и голосом, как говорится. Да с ладушкой-лебедушкой все никак не повстречается. Уж сколько раз сватов к соседям бояре заслать просили, да все не то. Не по душе ему соседские дочки да сестры. И хороши, вроде, и пригожи - а не лежит сердце к ним. Да и не к спеху еще, только четвертый десяток зим разменял царь Роман, некуда торопиться. Инда сосед вон, Еремей-царь в полтинник женился. Подвели коня Роману вороного, любимца, за масть да нрав нелегкий Вороном и прозванного. Взлетел царь в седло, пара гридней за ним пристроилась, и поехали шагом, степенно - неча по мостовым искры высекать да кур топтать.       Ингольву не терпелось сойти на берег, он с ранней зари торчал у борта шнеки, высматривая землю, а сейчас и вовсе, оправдывая свое имя, по-звериному принюхивался к запахам земли. Пахло всем вперемешку, но сильнее всего - медом и яблоками. Он сглотнул набежавшую слюну и решил, что на торге первым делом купит себе именно яблок. Кто бы сказал, что ему, как девке, вдруг восхочется сладкого? Но вот хотелось же: запустить зубы в истекающую медовым соком мякоть, от души похрустеть ею. На суровых скалах родного острова не то, что яблони, там и корявые северные сосенки не вырастали. Всей зелени - вереск да ведьмины травы с острыми, как клинки, жесткими листьями. Ингольв снова втянул запах земли, примерился, допрыгнет ли до добротной пристани, из толстенных досок на каменных столбах. И замер, глядя на троицу всадников, выехавших из городских ворот. Вернее, на первого из них, в красном плаще, шитом золотом, да в скромном золотом венце, без зубцов и каменьев, прижимающем кудри цвета воронова крыла. С борта еще не разглядеть было черт лица, только и понятно, что брови широкие, густые, да бородка такая же черная, коротко стриженая. Сам царь Роман припожаловал? О нем Ингольв слышал от отца, и тот не слишком-то лестно отзывался. Говорил, мол, каков же это царь, если он не воюет? Трус и рохля. Ингольв в душе соглашался с ним. Он, в свои семнадцать, успел побывать в трех набегах на земли еще более северных соседей. Правда, добычи у них взять удалось совсем мало, ну, тролами разжились, да и те все какие-то слабосилки, а бабы и вовсе будто дочери горных троллей - уродливы, длинноруки, косолапы, плоски. Тьфу!       Сюда, на Большой Буян, Ингольв отправился по собственной воле - хотелось посмотреть, так ли слаб сосед, как считает отец, и не пора ли отправить к берегам изобильной страны не торговые шнеки, а боевые драккары, чтоб пощипать жирную добычу. А то и поселиться в благодатном краю, людей на родном острове все больше, а вот земли... Ингольв смотрел на берег с жадностью волка, завидевшего непуганую дичь. А что, если он не просто привезет отцу сведения, а еще и здешнего царька в честном поединке победит? Он молод, силен, с мечом управляется лучше многих в дружине. Если он побьет этого царя, пленит его? Да что там если! Когда! Главное, сделать все так, чтоб поединок вышел честным и при всем честном народе. Но сначала нужно будет представиться. Он с собой и подарок прихватил - добротной ковки меч, украшенный в оголовье круглым солнечно-желтым яхонтом.       Шнека наконец ударилась в доски настила, вернее, в вязаные из толстых прутьев упоры, притянутая дюжими портовыми биндюжниками, и Ингольв махнул прямиком через борт на пристань, не дожидаясь, когда команда шнеки перекинет сходни. Наконец-то земля! Ему хотелось скорее войти в город, рассмотреть его, сравнить. Уже и так было ясно, что здесь привыкли жить широко, ведь земли много. А еще вокруг было непривычно-зелено, правда, зелень мешалась с золотом и багрянцем, выдавая наступление осени. А дома уже вовсю льют предзимние дожди. Скоро и снег начнется. Нет, до чего же благодатный край!       О настил грохнули сходни, степенно сошел по ним Олаф Одноглазый - капитан шнеки, отвесил глубокий поклон приблизившимся всадникам: - Гой еси, конунг Роман, сын Никитов. - И тебе поздорову, Олаф, сын Свена, - ответил, спешившись и бросив поводья гридню, царь. - С чем припожаловал, гость дорогой?       Он лишь кратким взглядом одарил Ингольва, но тот замер, будто околдованный: никогда прежде он не встречал таких глаз у людей, что были бы похожи на глаза хищных птиц. И вовсе не казался теперь этот статный, широкоплечий муж соответствующим тем хулительным словесам, что говорил о нем конунг Хельгир. Не выглядел он ни трусом, ни рохлей, ни разжиревшим в покое и достатке слабаком. Сразиться с таким не будет бесчестьем, еще и потрудиться придется изрядно, чтоб не проиграть самому! - С добрыми товарами, конунг, - усмехнулся Олаф, - с хмельным пивом, с одеяниями хозяина серебра Хель, с блеском костей земли. - Снова ты, Олаф, кеннинги свои плетешь. Твои молодцы сами шнеку разгрузят? - Да, конунг. Завтра уже, коль позволишь, станем торговать. - Коль товар хорош, отчего бы и нет? И цену справедливую дадим.       Это был намек на то, чтоб гость заморский показал товар лицом, и Олаф махнул троим довгарам выносить "даровое", то есть, то, что предназначалось для подарка самому царю. На доски бросили роскошную белую шкуру, под здешним ярким солнцем заблестевшую, словно присыпанная мелкими диамантами, на нее - шкатулку из рога морского однорогого коня, в которой горстью живого огня заполыхали алые, зеленые, голубые и желтые самоцветы, отшлифованные и ограненные лучшими мастерами довгар. Бочонок густого темного пива встал рядом, источая призывный аромат. - Добро, добро, Олаф, тебе под кровом острова Буяна. А этот справный отрок тебе, часом, не внук? - кивнул в сторону Ингольва царь.       Купец глянул на юного сына конунга, но тот и сам уже шел к ним, гордо вздернув голову. - Здравствуй, конунг Роман, сын Никитов. Мое имя Ингольв, сын Хельгира. - И тебе поздорову, королевич, - усмехнулся царь, еще внимательнее глядя на него. - Будь моим гостем, раздели со мной хлеб и кров.       Ингольв сдержанно поклонился, про себя досадуя: отказаться нельзя, это как если бы он прямо заявил, что собирается напасть на хозяина, но и принять предложение... И как потом вызвать его на поединок? Придется попотеть, выдумывая повод.       Чем дольше Ингольв находился на Буяне, тем больше ему нравилась эта земля. Благословенная богами, плодородная, богатая, мирная, она ничем не напоминала ему родной Скъеллдаг, скорее уж, была полной противоположностью. А ее хозяин - такой же противоположностью отцу. Тот был суров, как море в зимнюю бурю, льдистые глаза его казались острыми клинками, взрезающими душу и плоть, а улыбка никогда не касалась обветренных губ. Конунг же Роман - Ингольв никак не мог привыкнуть к этому странному именованию "царь" - улыбался охотно, хоть и мимолетно, и это преображало его лицо, чем-то схожее со священными образами здешних богов, зажигая в соколиных очах искры. Нет, он не был мягок и податлив, скорей уж, напоминал Ингольву подаренный им в первый же вечер клинок в обшитых мягкой кожей ножнах. Украшенная рукоять ничуть не делала его менее опасным оружием, так и богатые одежды не делали конунга Романа изнеженным хлющом.       Минула неделя, Олаф, расторговавшись, отплыл назад, забив шнеку бочками с мочеными яблоками, провощенными кожаными мехами с мукой, жемчугами, зашитыми в кожаные же мешки скатками полотна и мотками пеньки. Вместо него у пристани ошвартовались еще две, опоздавшие из-за штормов, и Ингольв ухватился за это, как за возможность побыть на Буяне подольше. Вернуться домой он успеет. Он же еще не выдумал повода вызвать конунга на поединок.       Если же зрить в корень, искать этот повод Ингольву уже просто не хотелось. В его душе поселилось странное смятение, прежде ему не свойственное. Хотелось проводить вечера в компании конунга, гуляя по Дуброве, выезжать с ним на охоту, пить этот их странный чай и слушать, как глубокий, низкий голос напевно, словно выводя колдовские висы, рассказывает о Буянском царстве, о его истории, о жизни. Сам Ингольв в такие минуты словно засыпал с открытыми глазами и грезил наяву. - Ты колдун. - Нет, - качал головой Роман, улыбаясь. - Вот прадед мой, Финист Ясный Сокол, тот был ведуном. И прабабка, басилиса София чары ведала. Дед мой только соколом перекидываться умел да в бою вражьи стрелы отводить. Отцу от бабки дар слова достался, оттого и мир у нас с соседями. А у меня ничего от их сил нет. - Только глаза.       Конунг кивал, щурил золотые очи, словно близко ему было трудно разглядеть Ингольва. - А ты разве не колдун, Ингольв - Волк Конунга? Гляди, скоро месяц взрастет.       Тот только мотал головой, разметывая по плечам бледное золото волос, чувствуя, что заливает щеки предательским румянцем. Никогда не смущался он прежде, но сейчас отчего-то краснел, словно девка, стоило лишь бросить взгляд на конунга, расслабленно сидящего в кресле, покрытом подаренной шкурой хозяина снегов. В комнатах этого дворца было тепло, и на конунге были лишь камчатые порты и сорочица из тонкого беленого полотна, расшитая по вороту и рукавам узорными шелками. Освобожденные от чеканного обруча кудри, в которых едва-едва проглядывали ниточки первой седины, падали на плечи смоляной волной, блестя и переливаясь. Ингольв думал, будут ли они такими же жесткими, как грива его вороного коня, или наоборот, будут мягкими, как волосы рабыни, привезенной отцом из набега на далекие восточные земли? Потом он спохватывался и пытался сбросить этот морок. С чего бы ему думать о таком?       Дни летели, словно птицы - прочь, в ирий, как говорили здесь. Ингольв с тоской думал о том, что через два дня отплывет последний довгарский корабль. Он не придумал повод, чтобы убить буянского конунга. Он даже забыл, что хотел это сделать. Еще он увидел дружину Дубровы - тридцать три молодых великана, чтобы заглянуть в лица которым приходилось задирать голову к небу, а их "дядька" - ярл был и вовсе порождением Имира, ростом с кряжистый дуб. Никто в здравом уме не нападет на остров, охраняемый такой дружиной, а ведь были еще и обычные люди, княжеские воины, искусные в обращении с оружием. Он видел, как собираются они для потешных боев, на палках, на кулачках и на мечах. Он видел и то, как умеет держать в руках меч конунг, и понял, что противником он был бы если не превосходным, то равным. - Завтра я покину твой гостеприимный кров, конунг Роман, - отставив чашу и омыв по здешней традиции руки после трапезы, сказал Ингольв.       Тот лишь кивнул, приняв это к сведению. Что ж, гость прав, грядут зимние бури, и если корабли не отплывут сейчас, они рискуют погибнуть, попав в шторм в океане. - Я буду рад увидеть тебя, Ингольв, сын Хельгира, на следующий год. - Если я не отправлюсь в поход к берегам Уль-Шихема, ты увидишь меня под своим кровом. "И если я не сложу там свою голову, конунг", - подумал Ингольв.       Ночью ему не спалось. В окна заглядывала щербатая луна, в сердце злым псом вгрызалась странная тоска, заставляя метаться по мягким перинам, скидывая полог на беличьем меху. И мех этот, да по голому телу... Ингольв вскочил, отшвырнув его на пол, по плечи высунулся в узкое оконце. Осенний ветер остудил голову и тело, но тоски не унял, лишь еще сильнее растревожил ее. Где-то в вышине тонко плакали последние лебединые стаи.       Тихо скрипнула дверь, стукнула, закрываясь. Ингольв обернулся, забыв о наготе, пристально вперился в вошедшего, чувствуя, как быстрее бьется сердце. - Ро... - Тс-с-с, - конунг, преодолев разделяющие их четыре шага, коснулся его губ ладонью, заставляя умолкнуть. В его глазах отразилась луна, ставшая из серебряной - золотой. - Молчи, Ингольв.       Отлетела на кровать длинная сорочка. Луна облила светом сильное, загорелое под ласковым солнцем тело. И королевич сделал последний шаг, сжимая пальцами Романовы плечи.       Балкон - удобное место, чтобы смотреть, как тает в синей дали светлая точка - уходящий к далеким чужим берегам корабль. Особенно, если это балкон на самой высокой башне царского дворца Дубровы. Но Роман свет-Никитьич не смотрел вослед кораблю. Смотрел он на густой локон цвета бледного золота, лежащий перед ним на мармуровой столешнице, и на колбы и реторты тонкого стекла, наполненные странными порошками и разноцветными жидкостями, и улыбался, щуря глаза. - Ты вернешься, Ингольв - Волк Конунга, живым и здоровым. И я тебя больше не отпущу, королевич.