Сказки острова Буяна

      Уль-Шихем казался Ингольву плоским блюдом, наполненными раскаленным песком. И лишь на краю зрения маячил то ли оазис, то ли мираж, поди еще пойми. К острову пришли десять боевых драккаров, тысяча воинов, готовых выгрызть из этой земли все, что ни на есть в ней ценного. Он оглянулся: за спиной шатались от жажды и жары едва ли три десятка довгар, обгоревшие на солнце, пропыленные и высушенные, словно мощи. Сам же он, к собственному изумлению, не ощущал ни особой жажды, ни зноя, будто лично над ним солнце не пекло. И этот запах медовых яблок... Может быть, он просто сошел с ума, заблудившись в пустыне?       Отец, хвастаясь подвигами, рассказывал, что Уль-Шихем богат, хоть и жарок, что там белокаменные города с рукотворными реками и озерами. Но Ингольв видел лишь пустыню. И никаких черноволосых красавиц, едва прикрытых прозрачными покрывалами, тенистых галерей и фонтанов. О, он многое отдал бы сейчас, чтобы найти хотя бы грязный родник, напоить своих воинов. Он чувствовал себя предателем, приведшим тех, кто доверился ему, в ловушку. И потому до рези в глазах вглядывался в марево раскаленного воздуха, пытаясь понять, вправду ли он видит перистые кроны пальм, тонкие белые башни минаретов, золото куполов над чудесным дворцом.       Но вот в лицо вместо жара повеяло прохладой и запахом воды. Ингольв встрепенулся: - Это взаправду, не морок! Идемте же!       Обернулся и вздрогнул, широко распахнув глаза: позади не было никого. Ни единого воина, и следы на песке оставались только его, да и те, будто по волшебству, затягивались песком. - Фрея Всемилостивая!       Ингольв развернулся и побежал к белым дворцам, опасаясь, что и сам сейчас сотрется из мира коварными песками. Вылетев на выложенную белым и зеленым мрамором площадку у небольшого фонтанчика, он упал на колени, стащил шлем и зачерпнул им воды, вылил себе на голову. Вода была настоящая, прохладная, по обожженной коже - так и вовсе показалась ледяной. Потом он жадно пил, припав к воде, как зверь, лакал ее, то и дело окуная лицо, снова пил, хоть и не мучила его жажда. Но это была вода, а вокруг - пустыня. Пустыня?! Когда он оторвался от воды, пустыни больше не было. Мраморный дворец окружал цветущий сад, полнившийся птичьими голосами, шелестом воды и ароматами, которые Ингольв чуял впервые в жизни. Он сам, в пропитанной потом, пропыленной и грязной одежде, казался здесь чужеродным и уродливым пятном. Он хотел, было, скинуть все и искупаться прямо в фонтане, но остатки осторожности и здравого смысла пересилили это желание, и Ингольв, обнажив меч, осторожно пошел вперед, по мощеной мраморными плитками дорожке к высящемуся за деревьями дворцу.       Махани поморщилась, глядя в широкую чашу с черной водой: чужак почему-то плохо поддавался ее чарам, не удалось заставить его искупаться. Что ж, придется потратить на него чуть больше времени, чем на его глупых спутников. Она облизнулась раздвоенным змеиным языком и прикрыла глаза. Сколько мужчин, сколько сильной, вкусной крови, сколько драгоценного семени для омолаживающего эликсира соберут ее змейки! Конечно, эти негодницы что-то обязательно утаят и оставят себе, но она им позволит. Не часто выпадает такое пиршество на их долю. Раз в тридцать лет Уль-Шихем открывается перед чужаками тайной своей стороной - Шимаханом, в остальное время окутанным покрывалом чар, как наложница в гареме Шихемского хана. В этот раз ей пришлось сильно постараться, выискивая среди людей Слави горячие головы, которые можно задурить россказнями про богатства и слабость чужой земли. Пришлось даже одну из своих змеек отправить за завесу, в наложницы, в чуждый, холодный край. Ну, ничего, сегодня она вернется домой. Вот только напьется ее госпожа горячей кровью и сразу откроет короткий путь для нее.       Махани снова склонилась над чашей, вглядываясь в образ светловолосого юноши, осторожно шагающего по переходам дворца. Странно, он все еще держит в руках меч, хотя вылакал мало не пол фонтана с зельем! И задурить ему сознание оказалось куда тяжелее, чем она предполагала... Но с этим можно будет разобраться и позже. А он хорош, хорош: какая стать, как у горячего восточного скакуна, крепкие руки, будто отлитые из светлой бронзы, сильные ноги, неутомимо и мягко, как хищника на охоте, несущие хозяина вперед, широкие плечи, созданные, чтобы носить на них ту, что станет богиней и повелительницей. М-м-м, все же жаль, что она не увидела его раздетым, женское любопытство заставляло кусать губы, представляя иные стати этого красавца. Но сначала искупать. И зелья в бассейн побольше. Тихим шипением Махани отдала приказ, и бесшумные тени ее слуг метнулись исполнять.       Усталость брала свое, да и тишина и словно разлитый в воздухе покой заставляли Ингольва расслабиться, убрать в ножны, а лучше оставить вон на том изукрашенном перламутром и янтарем столике свой меч. Он встряхивал головой, как волк, которому в ухо попала вода, и лишь крепче стискивал непослушными пальцами рукоять. Оставить оружие? Он ведь еще не лишился рассудка? Широкие галереи сменялись невообразимыми залами с рощицами белых, тонких и витых, словно свечи, колонн. Мозаичный пол поблескивал вкраплениями драгоценных камней в рисунках, завораживающе перетекающих один в другой. Колыхались от слабого ветерка сборчатые полупрозрачные занавеси, шелестели кисти, украшающие их. Журчали крохотные фонтанчики, на которые он то и дело натыкался, едва ли не в каждой зале. Манили присесть, а там и прилечь широкие, низкие, обитые бархатом и парчой диванчики с забавными круглыми и длинными, как колбасы, подушками. Ингольв снова тряс головой, отгоняя морок, шел вперед, не зная, куда. Теперь ему начинало казаться, что он заблудился в этих залах и колоннах и вечно будет блуждать здесь, пока не упадет и не умрет.       Меж колонн в дальнем конце галереи мелькнул чей-то силуэт, Ингольв встрепенулся и поспешил туда. - Эй! Эй, кто там! Постой!       Услышал лишь чуть слышный перестук каблучков и шелест одежд, кинулся на звук, на снова мельком замеченный край покрывала. Уже понял, что там, впереди - женщина. Видно, потому и не показывалась на глаза, что боялась его. Он остановился, вложил меч в ножны. - Эй, постой! Я не обижу тебя! Гляди, я без оружия.       Осторожное движение сбоку, она выглянула: из-под полупрозрачной вуали только глаза видны, темные, почти черные, не разберешь, есть ли зрак. Помедлила и кивнула, жестом приглашая следовать за собой. И он пошел, гадая, какая она под этой вуалью, скрывающей все тело.       Махани фыркнула, замутила воду в зеркале-чаше: неотесанный варвар, все его примитивные желания видны по лицу, по глазам. Что же, так и быть, он получит то, чего так жаждет. Снова шипящий приказ, и вот уже ловкие ручки служанок расплетают тысячи косичек, выглаживают гребнями слоновой кости волосы, похожие на шелк, омывают гладкое, белоснежное тело розовой водой, натирают его маслами, смягчая кожу, украшают драгоценными подвесками небольшие полусферические груди, унизывают перстнями пальцы, а браслетами руки от запястий до локтей. И выше локтей надеты сверкающие обручья, к которым прикреплены края тончайших газовых покрывал, совершенно не скрывающих красоты ее тела. Золотой, с бирюзой и смарагдами, пояс в виде змеи, кусающей себя за хвост. Браслеты с подвесками и колокольцами на щиколотки. Теперь - подвести глаза и навесить дымку чар на них до поры. Махани сотворила прямо в воздухе зеркало, оглядела себя. Нет, не устоять человеку, даже если кто-то из чародеев Слави его хранит. Перед нею еще никто не мог устоять. Хотя... Один, только один мужчина сумел ей противиться, даже не вышло вкусить его семени. Пришлось все время держать его под чарами сна, пока сюда не явилась эта... Махани зло зашипела, вспомнив свой позор столетней давности. Ничего, она жива и прекрасна, как и прежде, а их кости давно истлели.       Шелестнули занавеси, отведенные тонкой женской ручкой. Служанка склонилась, предлагая гостю пройти. Ингольв шагнул вперед и замер, застыл, обратился в камень, в горячий камень, внутри которого бешено забилось сердце. Та, что стояла посреди круглой комнаты, легко касаясь тонкими пальчиками ветки цветущего в кадке деревца, была прекраснее всех женщин мира. Босые ножки, похожие на перламутровые раковины, проглядывающие сквозь золотистый газ жемчужинки сосков, украшенные золотыми подвесками, темный треугольничек внизу живота, на котором ярко выделяется какая-то драгоценная безделушка, так и манит опуститься на колени, откинуть мешающие покрывала, принюхаться к самому сокровенному, самому тайному из тайных местечек женского естества... Ингольв мотнул головой, неловко поклонился: - Мое имя Ингольв, сын Хельгира. Я... я потерял своих людей в пустыне и заблудился сам.       Она улыбнулась, жестом пригласила сесть. Ингольв смущенно затоптался: плюхаться на чистый диванчик грязному не хотелось, он и дома себе такого не позволил бы. - Прискорбен случай, приведший господина в мою скромную обитель, - нежный голосок ее казался звуком водяных струй в фонтане. - Но все возможно поправить. Я отошлю слуг искать ваших товарищей, господин Ингольв. Разделите со мной кров и хлеб, отдохните.       Ингольв, услышав традиционную формулу гостеприимства, расслабился, перестал настороженно прислушиваться и принюхиваться. И уже не стал сопротивляться, когда двое укутанных в вуали служанок повлекли его куда-то вглубь дворца, в купальни, наполненные ароматным паром.       Роман в сердцах выругался, глянув на серебряный медальон, в котором был заключен локон Ингольва. Серебро, с начала года остававшееся ярким, чистым, три дня назад внезапно покрылось темной патиной, а сегодня и вовсе почернело. Но сколько бы не жег царь-чародей в курильнице колдовские травы, сколько бы не смешивал магические порошки с ключевой водой в серебряной чаше, вода отражала лишь туман, в котором будто змеи клубились, сплетались. Он бросился в библиотеку, принялся рыться в книгах, ища ответ. И нашел, да только тот, от которого защемило сердце. Прадед еще писал, что такие признаки гадальная чаша дает лишь когда тот, кого ищут, находится за границей Слави. А это значит, что, если не поторопиться, Ингольву грозит лютая и неминуемая смерть. Добраться же туда может лишь тот, в чьем сердце негасимо горит любовь. Царь-чародей не знал, достанет ли тех чувств, что были в его сердце к Ингольву, чтобы счесть их равными любви. В смятении замер он над чашей, запустив пальцы, унизанные перстнями, в смоляные кудри. Что ему до мальчишки, решившего сложить буйну головушку в чужом краю? Что было меж ними - одна ночь, жаркая, огненная? Стоит ли оно того, чтоб, голову очертя, кинуться спасать Волчонка, рискуя потерять все, и жизнь, и силу, и душу? Он бросил еще один взгляд на медальон и помянул недобрым словом родичей Ингольва до десятого колена, срываясь с места: на тусклом, черном серебре проступили капли крови.       Удобен балкон царского дворца, тот, что на самой высокой башне, чтоб сидеть вечерами в кресле и чаевничать, особенно, когда не один сидишь, а с кем-то. И чтоб вспоминать его, грезить ночами о мягких, светлых волосах, рассыпавшихся по твоей груди, о глазах, что туманит страсть, о губах медовых, зацелованных, с которых ты стоны срывал. Еще удобнее балкон этот, чтоб сорваться, вознеся молитву всем богам Прави, распахнув крылья огненные, в небо. Не сказал тогда Роман неправды, не досталось ему тех сил, что были у его прадеда и прабабки, бабки и деда, и отцовского дара не досталось. Зато был его собственный, часточкой у каждого взятый: не мог он в Ясного Сокола обернуться, лишь крыла огненные за спиной вырастали. Не умел он заговоры плести, но песней заворожить умел. Остальное же прозывалось мудреным заморским словом "алхимия" и к чарам отношения почти не имело.       Долго ли, коротко ли, а летел царь-чародей по-над морем-Окияном, ровно стрела горящая, ровно солнца луч. Летел, зорко высматривая туман, в котором змеи кубло свили, а как высмотрел - вниз прянул, оземь ударился и уже без крыл поднялся, в брони серебренной, с мечом в деснице да со щитом червленым на шуйце. А супротив него, на широком дворе беломраморных палат свивалась змеища - в сотню локтей длиной, да в пяток толщиной, в короне рогатой, яхонтами и диамантами изукрашенной, в панцире золотом. Зашипела, пасть ядовитую разевая: - Никак, отпрыс-с-ск Финис-с-ста Яс-с-сна С-с-сокола явилс-с-ся? Чш-ш-што тебе тут надобно, чш-ш-шародей? - Верни мне Ингольва - Волчонка, тварь подколодная. - С-с-с! Никак, дратьс-с-ся с-с-со мной реш-ш-шил? С-с-офия умней была. - Мне до чар женских дела нет, - шагнул Роман вперед, в глаза змеище не глядючи. - С-с-с! - зашипела Махани, королева змеиная, в народе еще Василиском прозываемая, кинулась на царя Романа.       Долго они бились: день ночью сменился, за ними утро настало, солнышко в небо поднялось. Уж змеища царя одолевать стала, руки крепкие меч с трудом поднимали, щит червленый исщербился, изломался. Думала Махани пасть на грудь его богатырскую, клыки ядовитые в горло белое запустить, да изловчился царь, по глазам ее ударил, разом оба вон. А там и голову отрубил, пока змеища ослепленная по двору металась. Пали чары: служанки ее змеями во все стороны порскнули, заместо палат беломраморных - руины песком заметенные стали, из подземелий довгары, кто еще жив оставался, потянулись, глаза протирая. Царь Роман свет-Никитич же кинулся искать Ингольва, по имени его называя.       Нашел он королевича чуть живого, в жару мечущегося - укусила его змеища поганая, умирал он от яда ее. Ударился оземь царь-чародей, крыла распахнул и на руки суженого своего поднял. Полетел он пуще ветра буйного на гору Алатырь, где из-под камня два ключа бьют, с водой живой и мертвой. Мертвой водой на раны плеснул - вышел яд из тела Ингольва, раны затянулись. Живой водой напоил его - очнулся королевич, глазами сонными захлопал, потянулся: - Ох, и сон же мне приснился, Роман. - Коль не я, так спал бы ты вечным сном, Ингольв - Волк Конунга, - царь ответствовал. Поднял королевича он снова на руки, как ни краснел тот, ровно девица красная, да полетел назад, на остров Буян. - Никуда я тебя боле не пущу, королевич. Еще буйну головушку свою сложишь, мне же слезы потом лить, что ли? - бурчал.       Всем хорош остров Большой Буян. Изобилен он, земли на нем плодородные, в лесах грибов, ягод да дичи несчитано, сады яблоневые цветут ясно да родят рясно. Стоит на Буяне стольный град, белокаменная Дуброва, и сидят в том граде царь Роман Никитич да король Ингольв Хельгирович. Правят мудро да справедливо, а что жены у них нет, так скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.