Сказки острова Буяна

      Мелис отыскалась быстро — Волк просто вынюхал ее след и привел в подземелье Ивана. Чары сна, наведенные оборотнем, надежно усыпили стражу, а царевич отпер каземат и замок на ошейнике спящей девушки украденными с пояса главного надсмотрщика ключами. Быстро осмотрел Мелис, выдохнул: побили, конечно, но не надругались, да и били не сильно, скорей, для острастки. — Заворачивай ее в плащ, и идем. Или ты и птицу, и коня забирать собираешься? – ухмыльнулся во всю пасть Мёнид. — Да зачем мне они? Хотя вот Зефира я бы забрал… Если его Ярослав себе вытребовал, загубит ведь. У него кони долго отчего-то не живут. — А отомстить не желаешь? – сощурился Волк.       Иванушка вздрогнул, покачал головой: — Боги с тобой, Волченька, чем я буду лучше, взявшись мстить? Совесть им судия да Вышние.       Волк покачал лобастой башкой, но переубеждать его не стал. Просто выплел мысленно затейливые чары-проклятье, когда уходили, по пути свернув к сокровищнице, стянув оттуда добрый мешок золота — надо ж на что-то жить, да и до Большого Буяна добираться. Заглянули и на конюшню, Зефир обрадовался, заржал тонко и потянулся к Иванушке бархатным храпом. Пришлось забирать с собой, после — искать неприметную калиточку в стене, ее не могло не быть, должны ж слуги как-то во дворец приходить и уходить? На рассвете они покинули город, пришлось Волку трижды через стену сигать и по одному вытаскивать Ивана, все еще спящую Мелис и коня, чтоб ему! Добро хоть, не брыкался со страху. На третий раз Волк отпустил свои чары, зная, что они, как искусно нацеленная стрела, отыщут цель. Не будет у убийц ни долгого века, ни счастья, ни крепкого здоровья, ни достатка. Ничего у них не будет, и очень скоро. Волк был зол и всю силу своего гнева вложил в свое проклятье. Боги все видят, за все воздают, но иногда стоит поторопить воздаяние.       Проснувшуюся Мелис успокаивать пришлось трижды, прежде чем царевна уверилась, что Иван жив, Волк жив, она не в темнице и все будет хорошо. С деньгами это «хорошо» оказалось куда достижимее, чем без оных. Волк, обернувшись купцом, купил новую одежду своим подопечным, седло и уздечку Зефиру, плащи, одеяла и прочий припас. А еще — сушеных листьев заморской хны, отваром которых натерли шкуру коня, сделав его рыжим, как огонь. Сам Волк принял облик отцовского Ворона, решив потерпеть неудобства чужой личины. Вряд ли братья Ивановы будут искать двоих всадников, скорее, девку на краденом коне. Одежку же для Мелис он покупал мужскую, волосы ее пришлось под шапку прятать, лицо чутка зачернить углем, чтоб казалось, что у этого «юноши» уже растет борода. Ехали в ближний порт неспешно, внимательно слушая и глядя по сторонам.       Первых гонцов-соглядатаев углядел Иванушка, дрогнули руки на поводьях вороного коня, но те проскакали мимо, не узнав его. Три дня ехали они, и все три дня слышали, как кричали глашатаи на площадях о награде за поимку беглой девки и краденого коня. Останавливались на постоялых дворах, как добрые люди, ночевали в комнатах, Волк же, меняя обличье, сбегал из конюшен, охотясь, отсыпался под кустами на волглой осенней траве, просыпался в инее, ровно в драгоценном уборе: в мир пришла осень, властно, щедрой рукой золотила листву берез да ясеней, одаривала клены алым убором, рябины — яхонтовыми серьгами.       Наконец, приехали в порт – большой, торговый, со множеством кораблей. От вымпелов и флагов рябило в глазах, Мёнид же сразу углядел родные ало-золотые вымпелы и «птиц» на парусах. Туда и направил Ивана договариваться о проезде на родной остров. Ни Мелис, ни Иванушка не протестовали — возвращаться в родные края не было резону никому из них. — Меня уже, небось, оплакали, — пожала плечами царевна. — Да и лучше я без роду-племени скитаться стану, чем за постылого замуж пойду.       Волк ухмыльнулся во всю пасть, улучив время, когда Иван отошел, спросил: — За царевича пойдешь? За Иванушку, — и удивился, когда она рассмеялась. — Что ты! Он мне как братик названный. Хороший, добрый, ласковый, только не лежит душа. Сам не видишь, что ли, кто ему… — замолчала Мелис, покраснела легонько, глаза отвела.       Тут Иван явился, разговор продолжать невозможно стало. Волк только лапой за ухом озадаченно почесал: да ладно, не в Зефира ж Иванушка втрескался? Хотя… так за конем трогательно ухаживает, овес вот купил лучший, попону шерстяную, чтоб не простыл непривычный к холоду красавец южных кровей. Что ни говори, а многому мальчишка научился за время странствий. Уже совсем не наивный ребенок, в глазах нет-нет, а и всколыхнется печаль, в кудрях русых в семнадцать годков уже прядки седые — от мертвой воды след. Коня обиходить, рябчика подстрелить, костер сложить, рубаху состирнуть, многое умеет теперь. Сам-один не пропадет. Или пропадет все же? Ну, да Мёнид о том позаботится, чтоб не пропал. К отцу да матери вместе с Мелис сведет, братику да сестричке на поруки оставит. Нет, не пропадут оба.       Думал так Волк все время пути. Ветер попутный в паруса дул, кораблик подгонял, тот знай себе в волнах бежал, ровно морской конь. Не успели оглянуться — остров на горизонте показался, у Мёнида и сердце зашлось: родная земля, Большой Буян. Уже и белокаменные палаты царские на холме видать, башня любимая Романа-отца высится, стяги по ветру вьются. Муторно на сердце у Волка, как-то примут его, беспутного? Не прогонят ли, не спустят ли псов за вину его неизбывную? Чем ближе становился остров, чем виднее пристань, тем ниже опускал Волк башку лобастую, хвост все меж задних лап норовил спрятать. Однако стоило кораблю пристать, поднял Мёнид голову, встряхнулся, первым на пристань прыгнул. Дождался, когда Иванушка и Мелис Зефира сведут, присел: — Садись, царевич, поедем на двор царский. И ты, царевна, не отставай.       Как на море-окияне, да на острове Буяне стоит стольный град царства Буянского, Дубровой прозываемый. Богатый, торговый город, раскинулся он на пяти холмах, на семи логах, а на самом высоком холме стоит дворец царский, белокаменный: крыша золоченая, ворота кованые. Правят в нем король Ингольв свет-Хельгирович да царица Леда. Справедливо правят, процветает царство Буянское. Только невеселы король с царицей, да и наследник Сиян с сестрой своей Заряной не больно радостны. Как схоронили Романа-царя, как сбежал волей Ингольва изгнанный младший сын, Мёнид-Мёнульв, так словно бы свету в палатах белокаменных не стало. Некому каверзы устраивать, некому за те каверзы журить.       Заряне полегче, она большую часть времени у Яжины Кащеевны в учении проводит, там успевай только поворачиваться, некогда печалиться, по батюшке да по брату слезы лить. Только-только на Осенины Заряна домой воротилась, зиму у матушки под крылом зимовать, премудростям не чародейским, а ратным обучаться. Леда – Лебедушка и в замужестве от правила воинского не отступала, с какого конца за меч браться да каким концом стрелу каленую на тетиву накладывать и сама ведала, и детей учила. Ингольв же наследника иным премудростям обучал: как дела торговые вести, послов привечать, подати собирать, закон да порядок на землях царства Буянского соблюдать. А Сияну без брата тошно, пусто. Сказал бы, что за шутку дурную его не винит больше, так и некому ведь. Полгода уж некому. И не знают ни батюшка с матушкой, ни Сиян, что с братцем любимым, жив ли еще? Здоров ли? А Заряна молчит, то ли Яжина Кащеевна запретила ей в блюдце свое волшебное заглядывать, яблочко заговоренное о брате вопрошать, то ли говорить об увиденном.       День за днем прокатились, осень на дворе. Сиян с Ингольвом земли царства Буянского объездом объехали, как с Романом-царем заведено было, только-только возвратиться к Осенинам успели. Да некогда отдыхать, дела справлять надобно. — Сиян, тебе нынче с гостями заморскими беседы вести, езжай на пристань, — приказал Ингольв. У него самого дел едва не выше башни дворцовой накопилось, документы разобрать, прошения да жалобы, чтоб после праздника учинить суд справедливый. А с купцами да капитанами может и сын поговорить, дары положенные принять — труд невелик.       Поклонился Сиян, корзно расшитое на плечи кинул, коня своего велел подать да и поехал. Недалеко, правда, отъехал — только-только до ворот дворцовых. А навстречу ему два всадника едут: девица на коне дивной масти игреневой, да паренек на волке верхом. У Сияна аж сердце зашлось, с седла слетел, к Волку кинулся: — Братик! Вернулся!       Волк так и встал, как вкопанный, Иванушка с него мигом соскочил. — Ненадолго я, — сказал Мёнид. — Вот, заботу тебе да матушке с батюшкой привел. Царевича Ивана, сына Степанова, да царевну Мелис из далекого царства Гебрийского. Принимай гостей, братик, я им службу верно сослужил, чай? — и к Ивану голову повернул. — Вернее тебя не было у меня слуги и не будет, — вздохнул тот. — Если б не ты, лежать бы мне в земле сырой, звери бы и косточки разнесли.       Сиян Волка за шею обнял: — Не уходи, брат. Отец на тебя больше не гневается. — Он-то, может, и нет, да я сам себя не простил. Да и гейс с меня боги не сняли.       Повернулся Мёнид, голову опустил и побрел прочь со двора. Тут Иван с места и сорвался, следом кинулся, наперед забежал да руки в шерсть серую запустил, обнимая. — Не уходи, Волченька, как я без тебя? — Да как и раньше жил, царевич. Ну, что ты? Ох, слезоньки горькие какие! — Не хочу как раньше, Волченька, — горько всхлипнул Иванушка. — Ты же… Я ж… люблю тебя, хоть в каком обличье будь, только не бросай меня, слышишь?       Волк так и сел на хвост, глаза вылупил. Тут гром грянул, земля сотряслась, обернулся он человеком, обличье звериное сползло, будто и не бывало. Сидит перед Иванушкой юноша — чернокудрый да зеленоглазый, смеется да слезами заливается. — Чары отцовские разбил, царевич, ох ты ж, счастье мое роковое!