Сказки острова Буяна

      Остановиться почти у самой столицы предложил Иван. — Нужно хоть отоспаться, да в порядок себя привести. — Денег нету, чтоб на постоялый двор идти, — буркнул Волк. Денег, в самом деле, не было. — Ну, тогда переночуем в лесу. Рубашку хоть выстирать надо, — царевич смущенно осмотрел свою некогда белую сорочку из тонкого полотна. Теперь она была сероватой, в грязных пятнышках, в разводах от пота и пыли. Да и выкупаться не мешало. Вон, царевна уже нос страдальчески морщила. Да, не розами Иванушка благоухал, да и ей хоть в ручье умыться хотелось. Про воду согретую да мыла ароматные и вспоминать нечего. Косу расплести и волосы от пыли выполоскать. — Добро, остановимся. Но я с вами, царевич, последнюю ночку ночую. В город не пойду, и не проси. Чай, сам-то уже не заблудишься? – поглядел на Ивана Мёнид, в глазах зеленых насмешка мелькнула.       Вздохнул царевич. — Чай, не заблужусь.       На том и порешили.       Ночь Мёнид с ними переночевал, своим телом согревая с двух сторон прижавшихся к нему царевича и царевну. И ведь не боялись уже вовсе, обнимали да в шерсти грелись, как кутята. На рассвете убежал, косулю задрал да слопал, заднюю ляжку им на завтрак только и оставил. Не стал ждать, чтоб проснулись, прощаться не хотелось. Долгие проводы, как говорится, лишние слезы. А смотреть, как наполняются слезами голубые, словно небо, глаза, Волк не хотел вовсе. Он посмотрел на спящих в обнимку людей, вздохнул, развернулся и потрусил в чащу. На бегу думалось обо всем и всяком: станет ли Мелис доброй женой Ивану? Отчего-то казалось, что девица с радостью согласится, если мальчишка сделает ей предложение. За время пути она достаточно сильно изменилась, из капризной, взбалмошной и балованной особы превратилась в совсем компанейскую девчонку. Оказывается, и костерок разжечь умеет, на вопрос: откуда? — ответила, что в детстве в дворцовом парке со сверстниками играла, пока отец не запретил. Мамок-нянек приставил кучу, книжки читать не давал, не женское, мол, это занятие. Сиди, вышивай, на лютне бренчи, пой, перед зеркальцем вертись да наряды примеряй, скоро, мол, сваты пойдут косяками. Мелис взбунтовалась, было, посидела взаперти с месяц и решила по-другому, хитрее женихов отвадить. Вот и вела себя, как стервь последняя. А тут такое приключение — настоящее!       Еще Мёниду думалось, обрадуется ли старый царь Степан жар-птице? А возвращению сына? Или он уже вовсе в маразм впал? Волк надеялся, что это не так, и царь Степан обрадуется сыну. Почему-то бег его становился все медленнее, так и тянуло повернуться, послушать, хотя отбежал уже порядочно. Отмахал, сам того не заметив, чуть не половину пути, что они втроем, или впятером, коль и коня, и птицу считать, проделали от королевства Визбории. «Куда я тороплюсь?» — подумал Мёнид, потянул носом, отыскивая ручей, дошел до него, напился вкусной, ключевой водички и улегся на берегу под кустом. Ночью поспать не дали оба-два человечка, впились в шкуру, ровно клещи. Пришлось вполглаза спать, чтоб не придавить своей тушей ненароком. Зато теперь уснул мигом. И проснулся — тоже, от дикого крика Мелис, от запаха крови и вида недоуменно распахнутых в небо голубых глаз — мертвых. От ужаса шерсть встала дыбом, а лапы путались, он заметался по берегу ручья, не зная, куда бежать, сверзился в ледяную воду. Это и отрезвило. Встряхнулся, попил и понесся, стелясь над землей в магией ускоренном беге. Сам не знал, как так выходит, но сейчас хотел бы бежать еще скорее.       Опоздал. Когда вылетел на ту самую полянку, где оставил их, спящих, в нос шибанул запах крови, еще свежей, только начавшей запекаться. Он почти перебивал остальные запахи, но Мёнид старательно вынюхивал следы, запоминал. Вот запах Мелис, смешанный с кисло-острым запахом ужаса. Девчонка так не воняла, даже когда он ее похищал. А тут… Видела, как убивали Иванушку? Скорее всего. Тем более, что убили его страшно. Во сне привиделось не то и не так. На самом деле в застывших глазах царевича была боль, резали его по живому, на части кромсали. Губы искусаны – пытался не кричать? Запах Зефира и птицы. Еще два чужих коня. И два запаха — мужских, чужих, незнакомых. Вернее, почти незнакомых. Общее в них было, в Ивановом запахе и этих двоих. Как у самого Мёнида с братом и сестрой. Братья? Братья?! Хуже аспидов такие братья! Это напомнило ему о собственном проступке, рвануло занозу в сердце. Волк обернулся, не нашел облика лучше отцовского, с трудом вспомнил заклятье, вычитанное в прадедовых книгах. Собрал все останки, аккуратно сложил и накрыл чарами, чтоб ни живность, ни насекомые, ни тлен не тронули. Глаза только Иванушке закрыл. Снова обернулся – вороном. Отец Роман рассказывал однажды, как спасал Ингольва от яда Василиска. О горе Алатырь, о двух родниках, истекающих из-под священного камня на ее вершине. Ворон долетит, птица сильная, быстрая. Соколом был бы быстрее, но Мёнид уже не соображал, взвился в небо и черной стрелой ринулся на восход солнца.       Высока Алатырь-гора, до самого неба вершиной достает. Говорят, корни Мирового Древа, Иггдрасиля через всю землю к ней тянутся, оплетают корни горы, и будто бы на них, как на веретене, весь мир Слави наверчен. Так то или нет, а только и Древо Мировое, и Алатырь-гору увидать не каждый может. А уж добраться до них и подавно лишь искусному чародею под силу. Мёнид чародеем особо искусным себя не считал, да тут и вовсе не думал. Главное, что до вершины долетел, наземь пал, едва до родника с водой живой клювом дотянулся. Глотнул — силы вернулись. Обернулся человеком, вновь обликом отцовским воспользовавшись, как привычно уже было, наспех из камешков склянки сотворил, опять же, дедовскими заклятьями. Отец такими не владел, только советовал, что читать, в свое время. Набрал воды, снова вороном обернулся, в лапы склянки ухватил — и назад. А солнце на закат покатилось.       На сей раз успел Мёнид, пуще ветра студеного летел, ровно стрела каленая, сильной рукой выпущенная. Ударился оземь, чары снял, на тело порубленное мертвой водой брызнул — срослись все раны, кусочек к кусочку пристал и прирос, и следов не осталось, а где остались — так тоненькие, как ниточки. Опустился Волк на колени, к губам запекшимся скляночку с живой водой приложил, влил осторожно, всем богам Прави молясь, чтоб помогло. Солнце вот-вот скроется, а вода живая только от восхода до заката живой сохраняется, после обычной становится. Тут Иван закашлялся, забился на руках у него, захрипел, глаза вытаращил. Живой, слава богам! Долго его Мёнид успокаивал, на руках баюкал. Аж самому больно стало. — Волченька! Вернулся… — первое, что Иван выговорил. Почему-то от этого внутри тепло-тепло. Будто домой вернулся, а отец Роман жив, и брат не сердится, и все хорошо. Только вот неправда. Мёнид зубы сцепил, переждал, пока боль не уляжется, проворчал: — Если б я не вернулся… — Спасибо, — мальчишка потянулся, обнял его, лицо на плече спрятал. Ненадолго, правда. — А Мелис? Волченька, она ж… Ой! Она ж видела, как меня… — Найдем.       Ночь осенняя длинная. Пока Мёнид неспешно трусил к городу, Иванушка рассказывал, как на их полянку выехали братья, случайно — охотились. На кого могли охотиться царевичи без псов, загонщиков, прочей челяди, Волк уточнять не стал. Может, тут такие порядки. Увидели Ивана, Мелис, коня златогривого, жар-птицу в клетке, принялись расспрашивать, что да как. — Ты и рассказал, — вздохнул Волк. — Не все. Про тебя не говорил. Только они поняли, что я что-то недоговариваю, выспрашивать начали. Потом Ярослав… ну, он на расправу всегда скор был…       Волк припомнил черную от кровоподтека щеку, зарычал. Иван принялся гладить его, успокаивая. — Не злись, Волченька, не надо. Он сказал, что батюшка помер. Когда ему про коня моего, в лесу найденного, рассказали, да про следы волчьи огромные. Зря все было. Лучше бы я не ехал никуда. — Он бы и так помер. А тебя, видать, любил. Ну, мир душе его. Дальше-то что? — А дальше я запамятовал, — тихонько сказал Иван, и Мёнид понял — врет. Помнит все, и помнить будет до конца жизни, как по живому резали, чтоб всю правду сказал. Чего боялись? Что «помощничек» вернется? Ну вот и добоялись.       Волк разбежался, прыгнул, помогая себе чарами, перелетел гребень стены, бережно неся Ивана-царевича.