История Низзуми

У меня появилась мечта. Услышать это, увидеть, прочувствовать, быть ближе, приблизиться и сродниться настолько, чтобы стать единым целым! Мой создатель мелодий. Я пришла к нему, ведомая нитью музыки, и хотела осуществить эту мечту. Оказавшись рядом с ним, больше я не покидала его. Но я всего лишь молодая муза и пока не могла многого. Мне нужно было учиться. Тогда, в самый первый раз, я и не поняла, как это вышло, что он почувствовал меня, и я смогла передать ему ту мелодию. Я очнулась снова в мерцающей дымке, сила и энергия наполняла меня, и снова голос пел у меня в голове. Он рассказывал о том, что когда муза находит своего творца, ее путь к нему только начинается. Нужно найти дорогу к его разуму, к его сердцу, к душе. Создать прочную связь. Голос пел о вдохновении — о величайшем наслаждении творца и его музы. О том, что чем лучше муза поймет своего творца, тем выше и чище будет переданное вдохновение. Тем прекраснее будет плод совместных стараний. Находиться рядом с создателем мелодий было интересно и приятно. Но всё было не так просто. Мой творец, он оказался очень закрытым для меня. Я узнала его имя. Узнала, что он еще очень молод. Мой Герман. Мальчик-творец мелодий. Он живет этой музыкой, изучает ее. Я просто была рядом и наблюдала его жизнь. В доме с ним жил еще один человек — намного старше, внешне он напоминал Германа. По схожести их ароматов я поняла, что это его отец. Они общались немного, только когда садились за стол на кухне, что происходило рано утром и поздним вечером. Остальное время отец отсутствовал. Чаще всего Герман был дома один, где он почти всё время проводил за инструментом, на котором играл — он называл его «фортепиано». Утром он уходил, и я следовала за ним туда, где много детей. Вместе они собирались в комнатах и изучали разные замысловатые предметы. Герман в основном всегда отделялся от общей массы. Был немногословен и сосредоточен только на том, что делает. Все задания он выполнял быстро и верно, поэтому уходил домой раньше всех. Но он не спешил домой, он любил гулять. А я невидимо шла рядом с ним. Однажды мне захотелось коснуться его волос. Они были необычайными: темными, длинными и густыми, чаще собранными в хвост. Порыв ветра зацепил пару прядей, и я слилась с ветром, чтобы почувствовать их аромат. Природа вокруг шептала о своих и чужих секретах, она радовалась вместе со мной. Мне нравился мир моего творца. Он меня принимал и позволял моему существу быть тут. Вокруг было много потусторонней энергии, и я обнаружила, что не одна такая в этом мире. Я полюбила дом музыки, где Герман учился иногда по вечерам. Я сразу заметила, что почти рядом с каждым молодым музыкантом находилось существо — муза. Они были разные, абсолютно не похожие на меня. Мы отлично чувствовали друг друга. Нам не нужно было приближаться друг к другу, чтобы поговорить, информация, как и в случае с голосом, шла будто из воздуха. Так я многое узнала об этом мире и о жизни музы. Я тоже училась вместе с моим творцом. Училась нести ему вдохновение! Необходимо было понять, что заставляет его испытывать творческий порыв, открыться для меня. Я видела источник его музыки, и жаждала отдать ему всё до последней капли, но я всё еще не могла этого сделать. Я по-прежнему чувствовала, что между нами существует стена, за которую он никогда не пускает. Что не может принять всё, раскрыть крылья и полететь. Моей целью было найти его вдохновение. Мне нравилось слушать голос Германа. Его манера говорить завораживала. Порой он рассуждал сам с собой, когда работал дома над звучанием музыкального произведения, и я представляла, что это ко мне обращены его вопросы и возмущение. Мелодии, которые он репетировал, уже были написаны кем-то другим, и он лишь воспроизводил их. У него получалось, но почти всегда он был недоволен результатом. Хмурился, ругал себя и играл, снова и снова. Иногда он останавливался. Склонял голову к клавишам и замирал так надолго. Именно в эти моменты я ощущала, что нужна ему, что сейчас он не хочет играть чужие заученные мелодии, сейчас он хотел играть своё. Тогда я садилась рядом с ним. Появлялись плывущие нити в серебристой дымке. Подцепив одну из них, я пыталась направить ту ему в руки, но ничего не выходило. Что-то стояло в этот момент между нами. Невидимая преграда будто отталкивала нити, они вибрировали, рвались к нему… и бессильно уплывали обратно в дымку. Я слушала тяжелое дыхание и тишину, повисшую между нами. В такие моменты нам было одинаково больно. Однажды мне удалось продвинуться чуть дальше. Склонив голову к его плечу, я закрыла глаза и думала о той мелодии, которую он отверг. Я слышала ее красоту и хотела, чтобы он услышал ее тоже. Спустя мгновение мелодия ожила. Открыв глаза, я увидела медленный, плавный танец рук Германа, окутанных нитями, что струились прямо из моего существа. Это было волшебно. Однако я чувствовала, как много энергии уходит на создание мелодии этим способом. Мне становилось все труднее сосредоточиться на звучании, пока я не почувствовала сильное опустошение, и серебристая дымка забрала меня от него. Восстановив энергию, я снова оказывалась в комнате с белым фортепиано, но Германа тут не было. Я огляделась вокруг. До этого вечера я не обращала внимания на подробности его быта, меня больше интересовали окружающие запахи и звуки. Комната была довольно большой и немного темной. Фортепиано располагалось в самой глубине и освещалось замысловатой люстрой в виде абстрактного солнца. Единственный источник дневного света — большое окно — освещало только ту часть комнаты, где стояли два мягких предмета мебели: низких и вытянутых в человеческий рост. Вечером Герман часто бормотал, что ему пора в «кровать», и ложился на один из предметов. Он закрывал глаза, восстанавливая энергию, а я часами любовалась чертами его умиротворенного лица в темноте. Я не задумывалась до этого, почему «кроватей» было две. Раздался щелчок двери — это вернулся мой творец. Комната наполнилась влажным воздухом и приятными ароматами. Увидев Германа в почти обнаженном виде, меня охватило смущение, но отвести от него взгляд я была не в силах. Красивый. Он прошел к окну и присел на ту — другую — кровать. Мокрые пряди липли к его лицу, плечам и спине. Герман мягко улыбнулся. Я в первый раз увидела его улыбку. Настоящую. Не ту, что он показывал отцу и другим окружавшим его людям. Герман подался в сторону угловатого предмета, что разделял кровати, и взял в руки небольшую картинку. Я тут же метнулась к нему и присела, рассматривая предмет. То, что я увидела на той картинке, потрясло меня. Это было изображение моего создателя мелодий и мальчика, точь-в-точь похожего на него. Оба радостно улыбались и обнимали друг друга. Только второй мальчик был более веселым, имел более светлые волосы и глаза. Герман провел рукой по изображению, касаясь лица его двойника. — Мариан, я так жду тебя, — выдохнул он, прижав картинку к груди, и откинулся на подушки, закрыв глаза. Я завороженная происходящим, осталась сидеть у его ног, пока на меня не снизошло озарение. Вызвав источник, я взяла ту нить, что просилась ко мне, и, сосредоточившись, стала слушать. Музыка заструилась теплым потоком и вырвалась наружу. На этот раз между нами больше не было преграды. Я видела, как нити устремились к Герману, и поток охватил всё его существо. Герман, по прежнему прижимавший картинку к груди, вскочил. Поставив изображение двух мальчиков на место, он направился к своему инструменту. Его лицо озарилось восторгом. Сделав записи на листах, он опустился за фортепиано. С похожим восторгом от произошедшего, я уже сидела рядом, наслаждаясь нашим триумфом. Я нашла ключ к его сердцу! В тот момент я даже и не подозревала, что откроется мне в нем в дальнейшем.