So cold in Ireland

Белфаст разрывает на части — и без того расколотый на две половины город приходит в движение: люди выходят на улицы, выкрикивая лозунги (смешные, высокопарные, будто сошедшие с агитплакатов прошлых лет) — и Джим раздраженно закрывает окно, чтобы хоть на секунду отдохнуть от этого бедлама и цирка. Город заполнен листовками Шинн Фейн — белые бумажки с зелеными буквами лежат все в грязи, и толпа, скандирующая и разодетая в цвета ирландского флага, проходится по ним грязными подошвами, втаптывая свое драгоценное и бережно хранимое наследие в осеннюю слякоть. Ничего, пусть покричат за закрытыми занавесками — Джиму, в общем-то, плевать на все эти вопли с баррикад. Он проклинает день, когда приехал в этот город, до отказа забитый политическими фанатиками и борцами за свободу, как будто мало было ему подобных игрищ еще в детстве — когда отец, убежденный идеалист, решил отправиться в Ольстер, на историческую родину, польстившись на обещания правительства новых рабочих мест и заманчивых зарплат. Один дьявол знает, что за силы руководили им в тот момент, когда он увозил семью из пригорода Лондона, и пятилетний Джим отчаянно хныкал, будто знал, что никогда не увидит знакомых, привычных мест. Кто же знал, что Ларн, в котором они осядут, окажется той еще задницей — других слов Джим, увы, подобрать за столько лет так и не смог. А потом все покатилось по наклонной: алкоголизм отца, смерть матери вскоре после рождения еще одного ребенка... Закончилось все довольно банально для такого рода историй, и вскоре братья МакКен остались сиротами. В детдом их не отправили только по счастливой случайности — сердобольная родственница отца, Ханна, бросила все свои дела в Белфасте и приехала в Ларн, чтобы заняться их воспитанием, так как сама всегда мечтала о своих детях. Она же и спровадила Джима в свою квартиру, оставшуюся без присмотра, со словами: "Ты уже большой мальчик, должен жить и работать самостоятельно, хоть я и не хочу тебя отпускать". Он все понимает — Ханне больше удовольствия доставляет возиться с маленьким Лукой, который не растерял своей живой детской непосредственности. От этого маленького негодника любящие детей люди просто сходят с ума. Джим часто вспоминает брата и надеется только, что до Ларна сумасшедшие сепаратисты не доберутся никогда, но если такое и произойдет — что у Ханны хватит ума не приезжать в Белфаст, а скорее уплыть в Англию на ближайшем пароме. Но Судьба — дама капризная, и в тот день, когда она подкинула свои игральные кубики, Джим МакКен явно ей чем-то насолил. Взрыв гремит в среду — на западе, в парке Вудвейл, где сегодня собралась огромная толпа, чтобы посмотреть местный футбольный матч. Сначала Джим слышит, как дрожат стекла в его крохотной квартирке, а затем и сам взрыв — глухой, низкий звук, и внутри у него все переворачивается. Отчего-то он вспоминает фильм, который видел на выходных в кинотеатре — какая-то глупая картина про войну, отвагу и честь, на которой лишь он один, по-видимому, откровенно скучал среди беснующейся толпы патриотически настроенных зрителей — только и успевай кидать попкорн в особо болтливых с первого ряда. А теперь война стучится к нему в дверь. Проходи, дорогая, давно не виделись. На улице слышны крики — непрекращающийся вопль на разные голоса, и впервые за то время, что он живет в Белфасте, Джиму становится по-настоящему страшно. Тут же слышатся полицейские сирены — их гул нарастает где-то вдалеке, но неизменно приближается, будто проклятая воздушная тревога, которую он надеется никогда не услышать. Он включает старый радиоприемник, стоящий на кухне, но даже музыка, включенная на полную громкость, не может перекрыть звуки выстрелов, раздающиеся на улице. На его улице, совсем близко возле его дома. Вся Брум-стрит превращается в реконструкцию Второй мировой войны, и короткие автоматные очереди отзываются в мозгу алыми вспышками — звук вдалбливается в мозг, будто гвозди в крышку гроба. Раз. Два. Три. Сколько их уже? Где-то на другом конце улицы плачет ребенок. Джим почти жалеет, что не верит в Бога и не может помолиться. Наверное, это даже хорошо. Если Бог действительно есть, то он — редкостный мудак, раз допускает такое. Где-то бьется стекло. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti... А потом все стихает: выстрелы и полицейские сирены, крики и плач. Возможно, вся эта вакханалия переносится на соседнюю улицу, но так или иначе — все заканчивается. В радиоприемнике стрекочет на все лады какая-то попсовая группа, и Джим с отвращением выключает трескучий аппарат из розетки. На секунду воцаряется тишина, но Судьба не намерена давать ему отдыха, вновь и вновь подбрасывая игральные кубики его судьбы. Две шестерки. В дверь стучат. Джим достает из тумбочки «глок», который купил сразу после после приезда в Белфаст — в такое время человек, живущий в протестантском гетто и не имеющий оружия, может сразу составлять завещание и заказывать себе панихиду. Оружие продают едва ли не за гроши, и после этого как-то сложно удивляться тому, что происходит на улицах, правда? Стук в дверь прекращается, но что-то подсказывает ему, что стоящий за дверью не ушел — в такие моменты Джим особенно сильно жалеет, что в этой лачуге даже нет глазка во входной двери. Спрашивать «Кто там?» кажется неимоверно глупым, поэтому он снимает пистолет с предохранителя и аккуратно приоткрывает дверь. В этот самый момент все его надежды на благополучный исход событий рушатся, будто карточный домик. На его пороге стоит человек в камуфляжных брюках и кожаной куртке — человек, у которого на плече расплывается кровавое пятно. Человек с бледным, будто маска, лицом и расфокусированным взглядом. — Cuidigh liom! — почти на выдохе шепчет он и падает прямо к ногам Джима. «Твою мать, я же не говорю по-ирландски», — только и может подумать он, прежде чем до него доходит весь ужас ситуации. Перед ним лежит человек без сознания, гипотетический труп. Ну или кандидат в трупы — светилом медицины Джим не является, но точно знает, что от потери крови все-таки умирают. Как назло, ирландские домишки не располагают такой роскошью, как несколько квартир на этаже, поэтому даже соседей не позвать. Да и вряд ли кто-то откликнется, увидев на пороге соседней квартиры истекающего кровью человека. Но ведь он не может просто оставить беднягу здесь, ведь так? Хотя бы потому, что это вызовет кучу ненужных вопросов. — Эй! — тихо зовет Джим, но ответа не слышит и мысленно начинает перебирать все знакомые ругательства. В любом случае — решение уже принято, и вот сейчас он... «Тяжеленный!», — думает Джим, втаскивая раненого незнакомца в квартиру. Закинуть бесчувственное тело на собственный разложенный диван нелегко, но он справляется и с этой задачей — теперь остается лишь осмотреть рану, остановить кровотечение... И тут Джим теряет дальнейшую нить рассуждений. Если у этого несчастного артериальное кровотечение, то нужно немедленно ехать в больницу, но учитывая недавний взрыв, врачей дождаться будет невозможно. Как доставить раненого человека до больницы, не имея под рукой машины? Снимая с мужчины куртку, Джим молится, чтобы там оказалось хотя бы венозное кровотечение, остановить которое у него есть хоть какой-то шанс. Крови натекло немерено — он вообще сомневается, что в человеке может столько поместиться, или же это ему просто так кажется, но абсолютно ясно только одно — ковер Ханны придется вынести на помойку. Куртка летит на пол — тяжелая, как и все на этом несчастном, черт бы его побрал, и Джим почти готов поверить в чудеса — хотя бы потому, что это не артериальное кровотечение. Пуля прошла вскользь, только задев руку, и Джим переворачивает вверх дном сразу весь ящик тумбочки, чтобы найти моток эластичного бинта и ножницы — черная футболка раненого уже полностью пропитана кровью, а другого способа снять ее он не видит. На то, чтобы обработать и перебинтовать рану, у него уходит более получаса, но результатом он доволен — даже обивка дивана почти не испорчена, не считая пары мест, которые легко прикрываются старым пледом. Джим благодарит свою собственную лень за то, что так и не собрал диван после ночи, и теперь может уложить своего незваного посетителя, который так и не приходит в сознание даже после всех манипуляций, иногда весьма неловких, которые приходилось производить с раненой рукой. Решив, что жизнь пострадавшего вне опасности, он утирает выступивший на лбу пот и садится рядом, позволяя себе хотя бы посмотреть, кого он притащил в свою квартиру. Мужчина оказывается молодым — примерно двадцати пяти лет, как решает для себя Джим. Не рыжий, что уже приятно, особенно в этом имбирном ирландском царстве, где каждый второй отливает на солнце всеми оттенками свежей моркови, — черные, чуть отросшие волосы кажутся покрашенными, но отчего-то Джим сомневается в том, что экземпляр, растянувшийся на его одеяле, пользуется краской для волос. Он уже вовсю рассматривает овал лица, профиль и пытается угадать цвет глаз, когда вспоминает про куртку, которую скинул на пол. Там наверняка могут оказаться документы или что-то еще, может быть, даже адрес и номер телефона — кто знает, вдруг его ищут? Джим бросается к куртке и начинает рыться в карманах, пытаясь найти хоть что-то — но там пусто, будто бы этот человек не взял с собой совсем ничего, выходя из дома. Он уже почти готов поверить в случайную мысль, что ему попался бездомный, случайно попавший в перестрелку, как вдруг рука натыкается на что-то твердое во внутреннем кармане, и Джим спешит извлечь это на свет. На его ладони оказывается белый значок с зеленым листом клевера — символ, который не требует большого ума для расшифровки. Значок ИРА. Вслед за значком Джим вытаскивает из кармана обойму патронов, тускло поблескивающих на ладони. Куски паззла складываются в картинку, и все встает на свои места. Кажется, Джим забывает, как дышать, — на его постели вольготно разложился террорист Ирландской республиканской армии, которого он заботливо перебинтовал. Где-то на грани сознания маячит идея сдать его в полицию — но что он им скажет? Что оказал террористу первую медицинскую помощь, заботливо уложил на свою постель, и только после этого решил милостиво передать в руки правоохранительных органов? Джим не великий стратег, но и не идиот — он прекрасно знает, что после этих беспорядков у него есть все шансы пойти соучастником и не факт, что Шинн Фейн заранее не оставила своих бойцов на милость суда. Вот только милости ждать не приходится — все знают, что ждет тех неудачников, попавшихся копам. Джим не хочет умирать. Паника накрывает его с головой, будто мягкое одеяло, из которого так сложно выбраться. К сожалению, она никогда не была лучшей помощницей в экстренных вопросах, а потому Джим прикусывает подушечку большого пальца — боль всегда отрезвляет в таких ситуациях. Тут, конечно, больше помогла бы хорошая оплеуха, но бить самого себя — дело неблагодарное и бесполезное, как показывает практика. Джим складывает найденное обратно в куртку и аккуратно убирает ее в угол комнаты — просто чтобы быть уверенным, что, пока он устраивает мозговой штурм на кухне, его гость не придет в себя и не убежит. На часах шесть вечера, и за окном темнеет — Джим надеется не заснуть посреди ночи, потому как это весьма и весьма чревато последствиями. Действовать он решает тогда, когда ирландец — в том, что это ирландец, Джим не сомневается — придет в себя. Все равно — раненый и почти без одежды, он далеко не уйдет. Гость приходит в себя на следующее утро — и первым, что он видит, оказывается дуло пистолета, направленное точно ему между глаз. У Джима едва заметно дрожат руки, но это все от количества кофе, выпитого этой ночью — «глок» уже снят с предохранителя, а его владелец преисполнен решимости размазать чужие мозги по стенке, даже если потом придется объяснять Ханне, откуда на ее обоях взялось ужасающее пятно. Он даже готов купить ей новые. — Это ты вчера устроил тот взрыв, да? — спрашивает Джим, чуть наклонив голову. Его собеседник, видимо, все еще до конца не пришел в себя — смотрит расфокусированным взглядом, оглядывается по сторонам, приподнимаясь на локтях, и только деликатное покашливание Джима, кажется, возвращает его в реальность. — Ты по-английски вообще разговариваешь, или вы там у себя только ирландский и учите? — Двадцать шесть, Энфилд Драйв? — наконец, отвечает незнакомец. Значит, по-английски понимает, уже хорошо. Акцент у него, правда, странный — слова выговаривает четко, будто хочет произнести каждый звук, а все вместе это звучит непривычно. — Двадцать пять, если ты про номер дома. И ты промахнулся — Энфилд Пэрэйд. — Джим немного встревожен тем, что его гостя абсолютно не беспокоит направленный на него пистолет, однако решимости все еще не теряет. — Так ты не Себастьян. Твою мать. В принципе, Джим с ним согласен — более емкого описания ситуации и не придумаешь, однако ответа на свой вопрос он так и не получил, что не может его не огорчить. Он и сам не знает, что хочет услышать и что будет делать, если прямо сейчас незнакомец скажет ему «Да, это по моей вине погибло пятеро человек в двух шагах от твоего дома». Что нужно делать в таких ситуациях? — Нет, я не Себастьян. И я знаю, что ты из ИРА, — у Джима уже рука устала держать «глок» — он хоть и пластиковый, но все равно тяжеленный, и юноша начинает подумывать о том, чтобы просто отложить пистолет в сторону и поговорить по-хорошему. Интересно, вести переговоры с террористами — очень тяжкое преступление? Гость не говорит ничего — не смотрит на оружие (черт бы его побрал, бессмертный, что ли?), зато внимательно осматривает перевязанную руку, проводит ладонью по тому месту, где недавно красовалось пулевое ранение, и едва заметно морщится. «Ага, так тебе и надо», — думает Джим, а незнакомец в это время переводит взгляд на британский флаг, растянутый на противоположной стене — наследие тетушки Ханны, да и вообще обязательный атрибут протестантского района. Такой же флаг висел еще и за окном — здоровенное синтетическое полотнище с лицом Королевы, и первым делом после переезда Джим снял этот чудовищный китч, и это при всей нежной любви к своей родине. — Лоялист, да? — раздается голос незнакомца: ровный, бесстрастный, будто механический, — и на мгновение Джиму становится страшно. Он не знает, что в ИРА делают с людьми, как промывают им мозги, чтобы они добровольно шли на смерть за какие-то недостижимые идеалы, но если они все такие — идейные фанатики со сталью в голосе и взгляде, то их не остановит и сам дьявол. — Допустим, — лжет, не краснея, Джим. Себя он не причисляет ни к одной из группировок, но отчего-то ему хочется, чтобы его гость почувствовал, что ему здесь не рады. — И, как ты можешь заметить, я спас твою задницу. — Я заметил, — и снова этот бесстрастный голос. Джима почти тошнит от такой безэмоциональности. — И что будешь делать дальше? И здесь его идеальный план трещит по швам и летит ко всем ирландским чертям. Со вчерашнего дня он так и не придумал достойного и, самое главное, легального пути избавления от своего непрошеного визитера. Его гость улыбается — осторожно, будто вообще не умеет это делать, и садится повыше, прислоняясь к спинке дивана. «Глок» в руке кажется чем-то лишним, да и бесполезным, раз уж на то пошло. Джиму кажется, что этот биоробот способен разорвать ему горло голыми руками. — Хочешь, заключим с тобой сделку? — спрашивает он таким тоном, будто предлагает выпить чаю. Суеверная матушка когда-то рассказывала Джиму, что не стоит заключать сделки со всякими подозрительными личностями («дьявол, сынок, он повсюду, и никогда не знаешь, когда на него наткнешься!»), и отчего-то Джим думает, что ей бы явно не понравились мысли, крутящиеся сейчас у него в голове. — Звучит не очень заманчиво. Ты ведь понимаешь, что у тебя будут проблемы, раз ты укрываешь меня у себя, так? — проклят будь этот чертов террорист, который, вопреки всем предрассудкам Джима, оказывается вполне себе рассудительным человеком. — Если ты позволишь мне пересидеть у тебя, пока шумиха не утихнет, то я исчезну очень быстро, и тогда никто из нас не пострадает. В другом случае, боюсь, мы с тобой оба окажемся в весьма неприятной ситуации. Что скажешь? «Загнал сам себя в ловушку. Безбожный идиот!», — думает Джим, проклиная все на свете: свою чертову доверчивость, ту секунду, когда он решил помочь истекающему кровью человеку на своем пороге — интересно, а если бы он кинул его там и вызвал полицию? Разумеется, им было немного не до этого, но вдруг… А что вдруг? Дать умереть человеку? Сделать так, как делают они? — Ну так что, по рукам? — спрашивает гость, внезапно превратившийся в узурпатора, и Джим со вздохом убирает револьвер в сторону — отчасти от того, что рука просто отваливается от тяжести. — Как тебя зовут? — спрашивает он, зная, что игру в вопросы без ответа могут играть двое. Мужчина смотрит на него какое-то время, будто решает, стоит ли называть себя, но в конце концов сдается. — Клод. — О, а почему не какой-нибудь Кирен, или же Монгвин, ну или… — Клод Фаустус. Джим давится смешком, абсолютно неприлично улыбаясь во все тридцать два зуба — если этот ирландский солдафон решил, что может его провести, то он жестоко ошибся — если в имя Джим еще готов был поверить, то в фамилию… Цирк, да и только. Он абсолютно случайно видит на тумбочке возле дивана старый журнал про путешествия, который остался еще со времен, когда здесь жила Ханна — взгляд цепляется за статью «Трансильвания» некой Алоизы Фаревелл, — и Джим складывает руки на груди, изображая свою самую гостеприимную улыбку из всех, на которые способен. — В таком случае, господин Фаустус, разрешите представиться — Алоис Транси. Клод пожимает плечами, принимая это на веру, и Джим кладет пистолет рядом с собой, вольготно располагаясь на стуле. На секунду абсолютно ужасающая ситуация превращается в аттракцион невиданных возможностей и филиал цирка — только сегодня и только сейчас: чрезвычайно одинокий и скучающий Джим МакКен получает удивительную возможность попробовать свои силы, уживаясь в одной квартире с опасным убийцей! Адреналин зашкаливает — и вот-вот готов политься из глаз. Джим давно хотел узнать, что чувствуют адреналиновые наркоманы, и теперь у него есть уникальный шанс получить эту информацию из первых рук. — Раз уж ты у нас раненый, то будешь спать здесь, на этом диване. Может, так ты быстрее поправишься и освободишь меня от своей персоны. — Ценю твое гостеприимство, — отвечает Клод, и Джима на мгновение снова едва не перекашивает от его безразличного, будто кукольного лица. Однако его радует тот факт, что Клод оказывается молчаливым — пока жертва его манипуляций ходит по комнате, маневрируя в и без того ограниченном пространстве, пытаясь собрать с пола мелкие вещи, просыпавшиеся из ящика тумбочки во время поиска эластичного бинта, тот молчит, будто воды в рот набрал. Только смотрит — пристально, как через снайперский прицел, и Джим отмечает мимоходом, что глаза у его гостя все-таки желтые. — А где моя куртка? — наконец, спрашивает он, когда Джим заканчивает с наведением порядка. — Держи, — Джим с опаской протягивает ему куртку, зная, что оружия там точно нет, но перспектива наличия одних только патронов в руках у явно социально опасного человека его смутно тревожит. К его удивлению, Клод расстегивает небольшую молнию на подкладке, которую сам Джим и в жизни бы не нашел, и достает оттуда очки в легкой оправе — водружает их себе на нос и выглядит вполне довольным жизнью. — Так уже лучше. — Говорит он, отдавая куртку обратно Джиму. Тот прижимает ее к себе некоторое время, глядя на то, как его гость по неволе устраивается поудобнее на здоровой руке. Все происходящее превращается в один большой абсурд, и ему кажется, будто флаг Соединенного Королевства со стены весьма укоризненно отбрасывает тень своего неодобрения на происходящее безумие. Джиму остается только надеяться, чтобы Клод как можно быстрее выметался из его квартиры и из его жизни — находиться в одной комнате с человеком, убившим вчера одним взрывом пятерых, как сообщили вечерние новости, было по меньшей мере безумием. На тумбочке он оставляет моток бинтов и антисептик — играть в отважную медсестру и пациента у него абсолютно нет настроения. Они молчат почти весь остаток дня — Джим, привыкший иногда разговаривать сам с собой, когда что-нибудь делает, испытывает явный дискомфорт, но собственную болтовню успешно заменяет бормочущее радио: монотонные сводки новостей он даже не пытается слушать, крутит ручку и ищет станции, на которых транслируют музыку или радиоспектакли. За день ему так надоедает общество трескучего аппарата, что он почти готов заговорить с Клодом. — Вот, ешь, — говорит он ему, принося к разложенному дивану глубокую тарелку с едой. Готовит он, конечно, далеко не божественно — едва приближенно к съедобному, честно говоря. Но Клод не жалуется — ест, что дают. Джим тоже ковыряется вилкой в тарелке, усевшись по-турецки на стул в самом углу комнаты, но как-то без особого энтузиазма, и совершенно не ожидает, что гость, оккупировавший его кровать, решит заговорить первым. — Ты солдат британской армии, да?— спрашивает он, на секунду отрываясь от еды. — С чего ты взял? — тут же отзывается Джим, ставя тарелку на пол за неимением чистых горизонтальных поверхностей поблизости, и подается вперед. — В казармах обычно такое же готовят, — с бесстрастным лицом говорит Клод, и невозможно понять — то ли он шутит, то ли говорит всерьез, а если да, то комплимент ли это, или же кулинарные способности Джима только что втоптали в грязь. Он почти готов оскорбиться. — Не солдат, значит, — продолжает Клод. — Еще несовершеннолетний, или вся твоя политика в красивых флагах на стене? — Я совершеннолетний, просто не идиот, — огрызается Джим, испытывая непреодолимое желание надеть еще полную миску еды Клоду на голову. — И у меня совершенно нет желания впутываться в весь этот идиотизм. Я не убийца. — Мы все здесь не убийцы, — Клод отставляет пустую тарелку и поправляет очки на переносице — выглядят они скорее как что-то декоративное и с обликом сурового солдата сочетаются мало. — Но убивать иногда приходится. — Тебя кто-то заставляет? Ну, убивать? — насмешливо приподнимает бровь Джим. Этот разговор отчего-то страшно его веселит, пусть и говорят они на совсем не веселые темы. Больше всего на свете он не любит пустой лжи, тем более, когда правда и без того всем известна. Держать хорошую мину при плохой игре — умение необходимое, но сейчас явно не тот случай. — Ты точно не поймешь, — Клод отворачивается, укладываясь на здоровую руку, и Джим медленно начинает закипать — больше всего на свете он ненавидит, когда его игнорируют, а уж когда это происходит в его собственном доме… — Потрудись объяснить, — Клод едва не подскакивает на месте, когда голос раздается у него над ухом — Джим, покинув свой уютный угол, нависает прямо над ним, опасно опираясь на пострадавшую руку. — К твоему сведению, мне больно, — запястье Джима сжимает твердая рука — не сильно, но вполне ощутимо. Глаза у Клода желтые — не поймешь, не то как у кота, не то как огни, которые вандалы разжигают в центре города на каждый День Святого Патрика. Или как у дьявола. Джим вырывает руку из хватки и исподлобья смотрит на Клода, который в это время снова пытается уснуть. Он его, наверное, ненавидит. Этой ночью он устраивается на старой раскладушке на кухне, наполовину под столом, слушая, как за окном кричит, надрываясь, какая-то женщина — а потом наступает тишина. Под подушкой у него лежит «глок» — неприятно, но как-то успокаивающе упирается в затылок. С Клодом он так и не заговаривает. На следующий день все повторяется примерно так же — неловкая тишина, которую нечем заполнить, вот только Джим больше не хочет разговаривать, а потому с каким-то садистским удовольствием включает радио погромче с самого утра, слушая, как ворочается в постели разбуженный Клод. Потом он идет в ванную, где долго и со вкусом моется, напевая в полный голос гимн Великобритании — разумеется, пустив несколько фальшивых нот, но все же с чувством и полной уверенностью, что так его никто не исполнял. По лицу Клода не очень ясно, оценил ли он вокальные данные Джима, но отсутствующий взгляд говорит сам за себя — такое исполнение гимна не оставило его равнодушным. Клод почти всегда сидит, глядя в одну точку, или так же сидя дремлет — и вправду, робот, а не человек, выглядящий на фоне обоев с бабочками, так любимыми Ханной, несколько нелепо. Танк в ромашковом поле. На обед — завтрак Джим не готовит принципиально, обходясь чашкой чая, от которой его гость отказывается, молчаливо помотав головой — он открывает банку тушеных бобов, которая кажется еще пригодной в пищу, и разогревает их на плите. Ему удается даже не сжечь их, но Клод отчего-то не выглядит особенно воодушевленным — Джим радостно ухмыляется, глядя с кухни за тем, как тот сидит на постели и вяло ковыряется в тарелке, а потом отставляет в сторону, так и не доев. — Как тебе удалось дожить до такого возраста с такими кулинарными навыками? — первый вопрос за день удивляет Джима, но он же и заставляет улыбнуться. — Слепая удача. И сделка с дьяволом. На ужин они пьют кофе. На следующее утро Джим просыпается от странного шума и, открыв глаза, видит прямо перед собой чьи-то ноги. Окончательно скинув остатки сна, он понимает, что на его кухне хозяйничает Клод, гремя посудой. — И что ты тут делаешь? — спрашивает Джим, потирая глаза и поднимаясь, стараясь при этом не задеть головой стол. — Ты готовишь просто отвратительно, — без лишних реверансов отвечает Клод, заглядывая в холодильник. — И раз уж я пользуюсь твоим гостеприимством, то было бы неплохо хоть как-то помочь. — Как хочешь, — равнодушно бросает Джим, вылезая из-под одеяла и зябко ежась. — Только кухню мне не спали. Когда он возвращается из ванной, — к счастью, на этот раз обходится без вокальных экзерсисов — Клод еще колдует над плитой, и Джим не может сдержать любопытства — выглядывает из-за дверного косяка, мнется за порогом кухни и пытается по запаху определить, что же за блюдо умудрился приготовить его гость из тех скудных припасов, которые лежат в холодильнике. — Не стой столбом, — не отрываясь от готовки, говорит ему Клод. — Достань тарелки. Мысль о том, что кто-то будет командовать им в его собственном доме, заставляет Джима насмешливо фыркнуть, но все же несвойственный ему утренний голод заставляет подойти к шкафу с посудой и достать оттуда две тарелки и столовые приборы. Движения Клода — четкие, выверенные — отдают армейской выправкой, и Джим может с легкостью представить, как эти руки, колдующие над каким-то блюдом, держат автомат. Выстрел. Бьющееся стекло. — Аккуратнее, — говорит Фаустус, собирая с пола осколки тарелки, которую Джим только что выронил. Ничего страшного, у него в запасе есть еще одна. К чести Клода, омлет с ветчиной ему удается — со своей порцией Джим справляется за считанные минуты и смотрит в тарелку Клода, который все делает неторопливо и размеренно, хоть часы по нему замеряй. — Готовишь ты неплохо, — говорит Джим, убирая грязную посуду в раковину. — Но это не делает тебя менее отвратительным. Раз ты можешь готовить, то, может быть, твоя рука уже пришла в норму? Тогда ты, наверное, уже уходишь. Какая жалость. Мне будет не хватать твоего присутствия на моем диване. Он склоняет голову на бок, улыбаясь, и облокачивается на раковину. Клод поправляет очки на переносице и смотрит прямо на него — пристально, будто чертов гипнотизер. Джиму больше не хочется улыбаться. — Боюсь, мне придется отсидеться у тебя еще несколько дней. Я должен побыть в тени какое-то время. Потом же, клянусь, я тебя больше не потревожу, Алоис. От чужого имени передергивает не хуже, чем от этого взгляда. — Я и сам не рад, что мне приходится торчать здесь с тобой. Такой наглости Джим вынести не в силах. — Посуду вымоешь за собой сам, республиканец. Дверь на кухню он захлопывает так сильно, что в квартире дребезжат стекла. Избегать друг друга в квартире, где есть только гостиная, несущая на себе функции спальни, кухня и совмещенный санузел — это уже высший пилотаж, которому Джим не обучен. Сидеть на кухне в своем собственном доме, оккупированном проклятым ирландцем — вот уж дудки, он не намерен притеснять себя из-за какого-то человека, который буквально шантажом поселился у него в квартире. Он давно думает, что следовало бы вызвать полицию, сдать им этого убийцу и террориста, но теперь уже слишком поздно — слишком поздно делать хоть что-то, пытаться бежать и торговаться. Он заключил сделку — если не на свою душу, то, по меньшей мере, на свое дальнейшее благополучие. Умереть молодым на электрическом стуле было бы такой… нелепостью, верно? Джим приходит в гостиную и садится на разложенный диван — Клод едва успевает убрать ноги, чтобы на них не плюхнулись со всего маху. — Либо ты рассказываешь мне, зачем ты устроил тот взрыв в среду, либо выметайся, — говорит Джим, наклоняясь к Клоду, и тот невольно подается назад. — Мне все равно, что там будет с тобой и с твоей рукой. Я не хочу больше торчать в одной квартире с убийцей. В комнате повисает нехорошая тишина — напряженная, будто перед бурей, и Джим с ужасом ждет, что сейчас грянет гром. Ничего подобного не происходит. — Я не имею никакого отношения к взрыву в Вудвейле, — говорит Клод, но верится в его слова с превеликим трудом. — Но я действительно состою в ИРА. И я не думаю, что ты поймешь то, о чем просишь тебе рассказать, Алоис. — Да мне плевать! — закипает Джим, вцепляясь в одеяло, которым накрыт Фаустус, и тот машинально тянет его обратно на себя. — Либо ты объясняешь мне все, и я хотя бы пытаюсь тебя понять, либо ты выметаешься ко всем ирландским чертям. — Хорошо. Джим, потеряв равновесие, плашмя валится на диван, уткнувшись носом в колено Клода, когда тот тянет на себя одеяло. Он поднимается на локтях, потирая ушибленное место, и тут же натыкается взглядом на знакомые, желтые, как у кота, глаза. — Вся эта война ведется в две стороны, и либо ты убиваешь сам — либо убивают тебя. Это все длится уже целую вечность, и если ты думаешь, что война началась на пустом месте, то ты глубоко ошибаешься, — во взгляде у Клода — презрение и ненависть, и от этого хочется сжаться в клубок и закрыть глаза, чтобы никогда не видеть, как кто-то смотрит на тебя вот так. — Нас убивают, и мы убиваем в ответ, потому что никто не может остановиться и послушать. В гражданской войне никогда не бывает правых и виноватых — каждый, кто берет в руки оружие, автоматически выписывает себе билет в Ад. Ты обвиняешь нас в том, что мы убиваем людей — а знаешь ли ты, что две недели назад на границе ольстерские солдаты расстреляли десять человек, просто потому, что те были ирландцами и показались им подозрительными? Таких случаев море, открой глаза. Когда на тебя идут с оружием, то миром уже ничего не решишь. Джим закрывает глаза, хотя сейчас ему отчаянно хочется закрыть уши. Он может понять — всегда мог понять логику таких людей, как Клод, и от этого ему становилось страшно раз за разом. «Убийство — это неприемлемо» — естественная человеческая заповедь, ведущая к миру и пониманию, но каждый человек по природе своей — эгоистичный ублюдок, который хочет урвать кусок Эдема; так повелось еще с самых давних времен, что ни бери за точку отсчета: первых людей Дарвина или изгнанных из Рая Адама и Еву. — Думаешь, это тебя оправдывает? — спрашивает Джим, все еще глядя на Клода снизу вверх. Это все — танцы с саблями и эквилибристика над морем лавы, разговоры о политике даже добрых друзей доводят до поножовщины, и сейчас они, не очень-то и друзья, балансируют над пропастью мнений и идеалов. Как бы не оступиться. — Нет, — отвечает он. — Но это дает мне гарантию, что однажды мой народ будет свободен, и тогда я добьюсь своей цели. Считай, что с самого рождения я повязан контрактом со своей совестью. На дне зрачков Клода все еще плещется презрение, и Джим чувствует себя жалким и маленьким — он, бегущий от политики, живущий воспоминаниями о Лондоне, где жил всего до пяти лет — тогда все казалось ему чудным сном: и большой дом с мраморной винтовой лестницей, в котором было по меньшей мере пять десятков квартир, и широкие улицы с красочными витринами, и дворец Королевы, который он до сих пор помнит, будто был там вчера, и прекрасные сады, и изящные мосты через Темзу. «Повесил флаг и доволен?», — отзывается сознание голосом Клода, и впервые в жизни Джим понимает, что ненавидит войну — но ни разу не потрудился ее понять. Шаг — и падение в пропасть. — Ладно, — только и может выдавить он, поднимаясь и усаживаясь на краешек дивана. — Думаю, на первое время мне этого хватит. — Вот и славно, — бросает Клод и отворачивается. Его злость — холодную, сдержанную — почти можно ощутить в воздухе, и на мгновение Джим чувствует себя виноватым — может быть, из них двоих только он, всю жизнь прячущийся от войны, которая касается всех, заслужил осуждения? Этой ночью, лежа на раскладушке и пытаясь заснуть, он слушает чей-то пьяный гогот за окном и далекие звуки полицейских сирен. Это не его война. Не его ведь, правда? Джим не засыпает до самого утра — смотрит в окно на ночное небо, затянутое тучами, на уличный фонарь, который едва горит, смотрит в потолок, по которому ползет мелкая паутина трещин, и думает — без конца прокручивает в голове этот разговор. От противоречий едва не разрывает череп, и пытаться уснуть дальше нет ни сил, ни смысла. Джим одевается и выходит из квартиры, стараясь не разбудить Клода, все еще спящего на боку, отвернувшись к стене. «Как мертвец», думает Джим, аккуратно закрывая за собой дверь и как можно тише поворачивая ключ в замке. В кармане у него деньги, которые прислала Ханна — на то время, пока он не найдет себе работу в Белфасте, но легче сказать, чем сделать. У Джима всего образования-то — только школа Святой Катерины в Ларне, а в Белфасте и местным работу зачастую не найти — хотя, как будто она здесь кому-то нужна. У местных из развлечений протесты на площади и пьяный мордобой в День Святого Патрика. Ханна и не против присылать ему деньги — любит его, все таки. Может, не так, как Луку, но все же любит — добрая, сердечная женщина, не жалеющая для своей семьи ничего. Но если так и дальше будет продолжаться, то Джим рискует остаться нахлебником, а там и вовсе покатиться по наклонной. Куда подашься, сынок? В попрошайки? В проститутки? В армию? Но сейчас ничего не поделаешь — в холодильнике пусто, а футболка Клода давно валяется в мусорном ведре — нужно же будет ему что-то надеть, когда он будет уходить. Уходить? На улице тихо и совсем не слышно машин. В сером небе не видно солнца, и морозный воздух проникает в легкие, покалывая — осень в Ирландии мягкая, но прохладный ветер и угрозу подхватить воспаление легких еще никто не отменял. После погромов и беспорядков, которые случились, кажется, уже так давно — не осталось ни следа, но это только на первый взгляд. Джим знает, куда смотреть. На фасадах домов видны следы пуль, и он, не удержавшись, подходит к одному такому — проводит рукой по кирпичу, который мелко, почти в песок крошится в том месте, где видна дыра от пули. Джим сильнее запахивает куртку и спешит в магазин — чем раньше он вернется, тем лучше. Денег хватает на целую тележку продуктов— обычно он не балует себя изысками, берет то, что просто разогреть и быстро съесть, но сейчас сметает с полок почти все, что видит, не забывая прихватить на кассе две сувенирные футболки — черные, с аккуратной, почти незаметной надписью «Белфаст» на груди. Расплачиваясь на кассе, Джим краем глаза замечает, что у продавца под кассовым аппаратом висит маленький ирландский триколор — странно, что в квартале лоялистов этого еще никто не заметил — будет ужасно жаль, если этот магазин тоже разнесут. По спине бежит холодок. Когда он возвращается, Клод еще спит — Джим тихо разувается и несет продукты на кухню, где забивает ими холодильник, стараясь уместить все на крохотные полки. — А вот и завтрак, — раздается голос сзади, и Джим едва не роняет на пол банку кукурузы, в последний момент исхитрившись поймать ее в воздухе. Клод стоит на пороге кухни, держась за перебинтованную руку — каждый вечер он сам меняет себе перевязку, будто имеет неслабый опыт в этой сфере; судя по всему, он уже идет на поправку. — Сходил в магазин, — пожимает плечами Джим, закрывая в холодильник. — Тогда я все приготовлю, — здоровой рукой Клод отодвигает его подальше, почти оттесняет из маленькой кухни, и Джим не успевает даже ничего возразить. — Хорошо. Позови, как будет готово, — говорит он, отчаянно борясь с зевотой, и уходит в гостиную. Старый шерстяной плед лежит на стуле, и Джим, присаживаясь на диван, укрывается им — он посидит всего минутку, всего лишь одну, а потом… Он подскакивает на месте, будто его током ударило, и оглядывается по сторонам. На больших часах, висящих на противоположной стене, как раз над британским флагом, уже три часа, и Джим начинает чувствовать себя Алисой, безбожно заблудившейся во времени. В комнате пусто, а в голове будто толпа лепреконов ночевала — все шумит, стены кружатся перед глазами, и непонятно, то ли обещать себе больше никогда не спать днем, то ли не пить. С обещанием вечной трезвости он решает повременить — потирает заспанные глаза и идет в ванную, и по пути замечает Клода, сидящего на кухне и читающего какую-то книгу — из тех, что Ханна не взяла с собой при переезде. Название отсюда и не различишь, видно только слово «Венеция» — черт знает, что вообще за книги у него есть, их все Джим прочитать еще не успел. — Проснулся, значит, — не отрываясь от книги, говорит Клод. — Еда на плите. Все давно остыло, но есть можно. Джим ест остывшее рагу прямо со сковородки, опираясь бедром на кухонную тумбу — садиться за стол прямо перед Клодом ему не хочется, как и встречаться с ним взглядом. Он, вопреки здравому смыслу, чувствует себя виноватым и никак не может найти причины для этого чувства. Разве можно стыдиться собственных убеждений? «А можно ли стыдиться собственного незнания и безразличия?», — услужливо подсказывает разум. Джим не знает ответа. Тишина кажется невыносимой — но еще невыносимее кажутся слова, которые он хочет сказать. Произнести их вслух кажется чем-то невероятным и невыполнимым — признавать себя полным идиотом, слепым к проблемам чужих людей, конечно же, сложно. Как правило, внутренний монолог с самим собой по этому вопросу всегда удается гораздо проще: «Да, был неправ. Да, переосмыслю. Да, уже встаю на путь исправления». — Извини. — Что? — откладывая книгу в сторону, спрашивает Клод. Снова эти желтые глаза за стеклами очков, черт бы побрал этот проклятый цвет. Джим чувствует, что все съеденное от волнения просится наружу. — Я был неправ. Перегнул палку. Не нужно было на тебя давить и вообще лезть во всю эту политику. Прости. Сказать это оказывается гораздо проще, чем предполагалось, вот только теперь Джим чувствует себя школяром, вынужденным оправдываться перед учителем за невыученный урок. Он подозревал, что так у него не выйдет — жить в самой сердцевине конфликта и при этом делать вид, что все по-прежнему хорошо и прекрасно. Прозрение — штука неприятная, с размаху бьющая в лицо реальностью и добивающая сверху чувством вины — «Что, каково это, быть невежественным придурком?». Хреново, если честно. Клод поправляет очки уже таким знакомым жестом, что Джиму начинает казаться, будто они провели вместе в этой квартире не несколько дней, а пару месяцев как минимум. Странное чувство. — Все в порядке. Я рад, что мне удалось хоть что-то прояснить для тебя. — Я не уверен, что до сих пор понимаю всю ситуацию до конца, — признается Джим, отставляя сковородку с недоеденным рагу обратно на плиту. — Но некоторые вещи стали намного понятнее. — Хочешь, чтобы я что-то объяснил? — Да. Матушка всегда говорила — нельзя доверять незнакомцам и брать у них конфеты. Но если человек живет на твоем диване уже несколько дней и предлагает немного рассказать о своем мировоззрении, это же не так страшно? Даже если этот человек — солдат армии, на счету у которого возможно не одна человеческая жизнь. Но ведь это не считается, ведь так? Джим садится за стол перед Клодом и кладет локти на стол, подаваясь вперед. — Я хочу, чтобы ты объяснил мне все.