So cold in Ireland

Они проводят остаток дня и весь вечер на кухне — разговаривают, спорят (спорит по большей части Джим, у которого факты в голове путаются), долго ищут телефонный справочник, на последней странице которого нарисована карта Ирландии. Клод долго вещает, пока Джим водит пальцем по карте, изредка поднимая голову и задавая очередной вопрос. Один раз они даже чуть не дерутся — по инициативе Джима — но удивительно быстро остывают, возвращаясь к беседе. — И чего вы хотите добиться теперь? — он подпирает рукой подбородок, чувствуя, как мешанина из информации, полученной за день, начинает медленно систематизироваться. — Шинн Фейн снова нужно место в Парламенте. Мы проиграли на выборах в апреле, лишились мандата. Это дало ольстерским лоялистам повод начать наступление. Мы должны получить поддержку народа и набрать больше голосов — у нас есть на это пять лет. Но эти пять лет мы ждать не можем. Нам нужны перевыборы. — И как вы собираетесь получать эту поддержку? Теми взрывами? — недоверчиво спрашивает Джим. — Взрыв в Вудвейле — идея МакМиллана из «Преемственной» ИРА, — мрачно отзывается Клод, поднимаясь со стула и ставя чайник на плиту. Джим, как завороженный, смотрит за тем, как зажигается спичка в его руках, а потом конфорка занимается синим огнем. Он все-таки страшно устал. — Мы хотим переиграть все. Партия «Ольстерские юнионисты» оставила за собой девять мест в парламенте. Нам нужно заставить их отказаться от этих мест, и тогда произойдут перевыборы. — Звучит неплохо, — сонно кивает Джим. — У вас уже есть план? — Что-то вроде того, — уклончиво отвечает Клод. Пока чайник кипит, на кухне устанавливается тишина, впервые за долгое время не угрожающая — обычная тишина, которую можно разделить с другим человеком. К чаю они достают клубничное варенье — Джим кладет две ложки прямо в чашку, умудряясь при этом измазаться в нем едва ли не по локоть. — Черт, — сквозь зубы ругается он, слизывая липкий и сладкий джем с пальцев. Клод ухмыляется, глядя на это действо — все еще так, будто его лицо вообще до этого не знало, что может вытворять что-то подобное, и, сделав всего пару глотков, отставляет свою чашку подальше. — Я очень рад, что мы с тобой поговорили, Алоис. Это действительно много для меня значит. — А? — отрывается от варенья Джим, застывая в нелепой позе прямо над банкой. — А, это. Тебе спасибо. Мне кажется, я теперь действительно начинаю видеть все немного иначе. — Славно. Клод встает из-за стола и направляется к двери, аккуратно растирая руку — под тугим слоем бинтов, наверное, все начало заживать и теперь доставляет большой дискомфорт, но уточнять Джим не решается. — Клод! Он оборачивается почти на самом пороге и внимательно смотрит, поправляя очки, съехавшие с переносицы. — Меня зовут Джим. Джим МакКен. — Ну что ж, Джим. Очень приятно познакомиться. Снова. С утра Джима поднимает яростный стук в дверь, и кровь стынет в жилах — поначалу ритмичный стук кажется еще совсем недавно услышанной ритмичной автоматной очередью, и потому разум сразу включает панику: что делать, куда бежать? А потом наступает осознание. На его диване спит солдат ИРА, получивший ранение в недавней перестрелке сразу после ужасного теракта. Кто-то стучится в дверь — причем делает это весьма настойчиво. Кажется, земля уходит из-под ног. Нужно что-то делать. Бежать? Но куда? Как? — Эй, открывай! — раздается глухой голос из-за двери, и Джим облегченно выдыхает, чувствуя, как ледяная рука разжимает хватку на сердце. Это всего лишь Финн, всего лишь идиот Финн. Это не Гарда. Это не МИ-6. Еще не пришло время ехать побитым в машину навстречу собственной смерти — и на том спасибо. Едва не ударившись об стол, он бредет с кухни в комнату, и впервые за несколько дней замечает кровавые пятна на ковре — явно не самая привычная вещь для его интерьера, объяснить появление которой будет весьма и весьма сложно. Схватив со стула плед, Джим набрасывает его на пол, но небольшого куска ткани не хватает, чтобы прикрыть кровавый развод в самом углу. Быстро оглянувшись в поисках хоть чего-то, что можно было бы бросить на пол, и не найдя такового предмета, он, чертыхаясь, стягивает с себя футболку, в которой спал, и закрывает ею кровавое пятно. Вот так-то лучше. Стук в дверь, однако, не утихает. — Тише ты, — говорит Джим, заспанно потирая глаза и аккуратно приоткрывая дверь — так, чтобы ковер, диван и лежащий на нем Клод не были видны. Финна это, однако, не останавливает — он едва ли не кидается Джиму на шею, издавая звуки, похожие на помесь рыданий и истеричных воплей. — Почему ты так давно не приходил? Я уже подумал, что тебя зацепило взрывом в Вудвейле, хотел бежать в больницу, но у них же там политика неразглашения, мне бы от ворот поворот дали. Вот не выдержал, думал, приду — а тебя нет, испугался страшно… — Пожалуйста, тише, Финн, — отпихивает друга Джим, стараясь сделать щель дверного проема как можно меньше, но это совсем не помогает — у рыжеволосого ублюдка хватка, как у клеща. — Я вообще только проснулся. В последнее время нет желания выходить из дома, знаешь ли. — Ты знаешь, я нашел место, куда тебя могут взять на работу, — вкрадчивым голосом начинает Финн, будто выманивает собаку из укромного уголка, и Джим украдкой оглядывается на спящего на диване Клода. Если бы только это чертово предложение о работе пришло чуть позже, он бы смог… — Понимаешь… — У тебя там что, кто-то есть? — глаза Финна восхищенно округляются, когда он понимает, что в квартире скрывается кто-то, кого его друг усиленно пытается спрятать. Знакомый холодок бежит по спине Джима, когда он понимает весь размер надвигающейся катастрофы. Финн — это еще хуже, чем Гарда, британская полиция, МИ-6 и ФБР вместе взятые, потому что когда он видит цель, то препятствия автоматически стираются — будь то двери, стены или же целые океаны. Когда-нибудь такое умение сослужит ему хорошую службу и поможет сделать карьеру в журналистике, но в данный момент Джим думает, что снова оказался в полном дерьме. — Нет, — без зазрения совести врет Джим, но Финна поздно останавливать, когда он бросился на след новости, как ищейка. Он легко оттесняет друга вглубь квартиры и сам просовывает голову в дверной проем — судя по стремительно округлившимся глазам, до того, как Джим выталкивает его обратно за порог, Финн успевает разглядеть гостиную во всех подробностях. — Мог бы и сразу сказать, — расплывается он в довольной улыбке, пока Джим обескураженно приглаживает растрепанные после сна волосы, не зная, куда девать руки. — Да, черт возьми, у меня на диване спит мужчина. Если ты будешь так добр и уйдешь сию минуту, то есть возможность, что он не проснется и не увидит твою непонятно от чего довольную рожу. Джим наигранно зевает, не потрудившись прикрыть рот рукой. — Так что сделай одолжение, иди уже. Финн расплывается в еще более широкой улыбке, не предвещающей ничего хорошего — в такие моменты его веснушчатая рожа приобретает настолько демоническое выражение, что всем сразу становится понятно — ничего хорошего не жди. Джим уже и не надеется. — Видишь ли, я у тебя тут как-то консервный нож оставил — ничего такого, чисто по-добрососедски одолжил, ты ведь помнишь? Так вот: можно мне его обратно? Мысленно исчерпав весь запас ругательств и поборов сильнейшее желание рассказать Финну, кто его уважаемая матушка, какие связи она имела с королевским военно-морским флотом и как повлияла подобная связь на его, Финна, рождение, Джим сдерживается — чудом, судя по всему. — Сейчас я принесу. — Не утруждай себя, — Финн ловко ставит ногу между готовящейся закрыться дверной створкой и косяком. — Ты занимайся, чем занимался, а я тихонечко найду то, что мне надо, и уйду. Джим бросает беглый взгляд на все еще лежащего на диване Клода — дышит тот ровно, не двигается — значит, точно спит. Плед и футболка на ковре тоже никуда не подевались, надежно прикрывают нежелательные пятна. Еще раз уточнив в своем воображении, что именно он сделает с Финном, когда представится такая возможность, он со вздохом распахивает дверь и жестом показывает в сторону кухни. — Туда и обратно. Перебудишь весь дом — ответишь головой. Финн делает серьезное лицо, но в глазах у него все равно бесенята пляшут — чертов шут, карикатурно вскидывая тощие коленки, крадется на кухню, поглядывая на спящего Клода. На самом пороге он замирает и кивает в сторону дивана — иди, мол, ложись, я сам разберусь. У Джима подкашиваются ноги — не он ли недавно изображал крайнюю степень недовольства от того, что его вытащили из кровати? Если уж притворяться — то стоит делать это до конца. Он аккуратно подходит к дивану — там как раз остается место, чтобы примоститься, но только если очень, очень тесно прижаться к Клоду. Джим вспоминает имена всех ирландских богов, про которых читал в старой книжке с мифами, и молится им, чтобы Клод не проснулся — а если проснулся, то не начал орать, как сумасшедший. Он залезает под одеяло, только сейчас понимая, как у него замерзли ноги — места на узком диванчике отчаянно не хватает, но придвинуться ближе кажется невозможным — место, конечно, есть, но все же Джим боится последствий. На кухне Финн, видимо, перерывает весь ящик с посудой, звеня, как кавалерия, обряженная в рождественские бубенцы — Джим придумал уже тысячу способов казни этого ублюдка, когда все уляжется. Шум на кухне прекращается; Джим чувствует, как кто-то сверлит его взглядом, и понимает, что выглядит он ну совсем недостоверно в данной ситуации: наполовину свесившись с дивана, пытаясь держаться на почтительном расстоянии от Клода, он совсем не похож на безумно влюбленного, который пару минут назад сердился на Финна за то, что тот все испортил. Выдохнув и еще раз мысленно воззвав к знакомым богам, он обнимает Клода за талию и прижимается к нему всем телом. «Только не проснись, только не проснись», — бьется в голове единственная мысль. Клод все еще дышит ровно и даже не думает шевелиться — Господи, благослови крепкий сон! — и Джим потихоньку успокаивается, стараясь дышать глубже и ровнее, чтобы успокоить колотящееся сердце. У Клода теплая, согретая после ночи под одеялом кожа, а еще от него пахнет антисептиком. «Хоть что-то в нем должно быть от биоробота», — думает Джим, едва сдерживая нервный смешок. — Я нашел все, что искал, — слышится позади ехидный шепот Финна. — Развлекайтесь тут. До того, как дверь закрывается с едва слышным щелчком, Джим успевает показать ему средний палец. Он выдыхает и утыкается лбом в спину Клода — только сейчас понимает, что все это время забывал дышать. Комната кружится перед глазами, и даже если их закрыть, то чувство падения в пропасть никуда не девается. В какую же пропасть ты катишься, мир? Постой на секунду, я с тобой. — А ты неплохой актер, — слышит, нет, чувствует голос Клода прижавшийся к нему Джим. Сердце стремительно ухает в ту же пропасть, куда только что укатился мир. — Так ты все это время не спал? — Джим думает, что в такой момент ему нужно подскочить на месте и как можно быстрее умчаться куда-нибудь подальше отсюда, но от страха не может даже пошевелиться — он и говорит-то с трудом, почти шепчет. — У твоего друга на редкость громкий голос, должен признать, — говорит Клод, не делая никаких попыток встать с кровати и абсолютно не обращая внимания на Джима, сжавшегося позади него в комочек, но руки так и не убравшего. — Хорошо, что он ушел. Можно еще поспать. И правда. Хорошо. Они лежат вот так, совсем близко, почти засыпая; за окном не слышно ни шума улицы, ни машин, как ни старайся — Джим слышит только свое сердцебиение и дыхание Клода — он сам, кажется, опять забывает дышать. — Клод? — тихо зовет Джим, но ответа так и не слышит. Он осторожно, едва касаясь, проводит рукой по перемотанному бинтом плечу и дотрагивается кончиками пальцев до черных волос Клода — правда, тут же одергивает, побоявшись разбудить. Что он вообще здесь делает? Что делает Клод? И что делают они вдвоем? Слишком много вопросов за последние дни, отвечать на которые нет ни сил, ни желания. Джим закрывает глаза, надеясь, что после пробуждения ему не придется на них отвечать. Перед тем, как окончательно заснуть, он, повинуясь какому-то невнятному порыву, едва касается губами спины Клода, надеясь, что он спит достаточно крепко. Первым, что видит Джим, открыв глаза, оказывается пистолет, маячащий прямо перед его лицом. — Никогда не бросай оружие просто так, — назидательно говорит Клод, бросая «глок» на диван, рядом с еще не до конца проснувшимся Джимом. — Черт, его же Финн мог найти, — он потирает глаза, отчаянно пытаясь обрести равновесие, чтобы суметь сесть на диване без попыток завалиться обратно на подушку. — Не буду больше вот так оставлять его на кухне… — И не придется, — прерывает его Клод, и только сейчас Джим замечает, что тот одет в футболку, которую он вчера купил для него в магазине, а в руках у него куртка. — Я сейчас ухожу. — Что? — мгновенно сбрасывает с себя остатки сна Джим. — Но рука… — Рука уже в порядке, — успокаивает его Клод. — К тому же, у нас есть свой врач, которому я могу показаться теперь, когда все улеглось. Джим ждал этого дня с того самого момента, как нашел проклятый значок ИРА и патроны в кармане этой чертовой куртки. Мечтал об этом, когда они ссорились с Клодом насчет политики, вкладывал всю свою ненависть во взгляд, когда просто проходил мимо, обещая себе, что в следующий раз, когда увидит раненого человека на улицах этого треклятого города, то ни за какие сокровища на свете не подойдет, чтобы предложить свою помощь. Почему сейчас он чувствует себя таким жалким и покинутым? Снова проклятые вопросы без ответов. — Выходит, все, да? — едва выдавливает из себя Джим. — В смысле, мы больше не увидимся? — А ты хочешь, чтобы мы никогда не виделись? — отвечает вопросом на вопрос Клод. Где-то они уже это проходили. — Наша с тобой сделка заключалась до того момента, как я смогу без проблем вернуться к своей нормальной жизни. Ну вот, я снова могу делать то, что должен. — Тогда заключим новую сделку, — подскакивает на месте Джим, и Клод удивленно приподнимает бровь. — Новую сделку? И чего же ты хочешь? — Я хочу больше узнать о том, чем ты занимаешься. В смысле, чем вы все занимаетесь. Я начинаю понимать, как это важно, но мне нужно знать совсем все, чтобы я мог решить, что мне с этим делать дальше. И снова тишина. Джим ненавидит тишину всем своим сердцем, но вместе с тем больше всего на свете он боится того, что за ней последует. Он сомневается, что хочет слышать ответ. — Хорошо. Пусть будет новая сделка. Джим вцепляется в простынь так сильно, что пальцы начинают болеть от напряжения. Ему кажется, что уши его обманывают, а разум подводит — так или иначе, он знает, что еще пожалеет о своем решении, но сейчас ему откровенно все равно. — Так значит, по рукам? — с надеждой спрашивает он. — По рукам, — отвечает Клод, надевая куртку. — Завтра вечером жду тебя на Форт-стрит, 27. В восемь часов вечера. — Католический квартал? — кривит губы Джим, который зарекся ходить туда сразу же после своего приезда в Белфаст. — А блок-пост я как пройду? — Просто приходи, все будет хорошо. Я обещаю. Клод стоит на пороге и держится за ручку двери, и Джим отчаянно надеется, что хоть раз в жизни ему повезет, и дверь заклинит. Чуда не происходит. Ручка поворачивается, и дверь открывается, впуская в квартиру сквозняк. — Спасибо, Джим. Ты меня спас, — говорит Клод, прежде чем улыбнуться в последний раз, обернувшись через плечо. Щелчок. «Ты меня тоже!», — хочет закричать Джим, но вместо этого сидит на диване, глядя в закрытую дверь, словно ждет, что та снова откроется. Ничего не происходит. Ему кажется, что сейчас он проснется, и все это окажется просто каким-то дурацким сном, в котором он опять испытывает смешанные чувства, не поддающиеся осмыслению. Но это, к сожалению, не сон, а самая что ни на есть правдивая реальность, черт бы ее побрал — да гори она в аду синим пламенем! Завтра, в восемь, на Форт-стрит. Джим изо всех сил надеется, что это была не шутка. Он едва ли знает, как дожить до следующего вечера, и уж точно не знает, какого черта происходит у него в голове. От подушки и одеяла пахнет Клодом, и Джим прижимает подушку к себе, стараясь представить, что обнимает живого человека. «Наслаждаешься воспоминаниями об убийце в своих объятиях?», — вкрадчиво интересуется сознание, но его он посылает туда же, куда уже отправил реальность, здравый смысл и свою жизнь. Он не хочет анализировать и заниматься самокопанием. Он хочет, чтобы Клод вернулся. Возможно, он просто к нему привык — хотя, Джим знает, что все это просто пустые отговорки. Незаметно для себя, он успел влюбиться в него по уши. Какое дурацкое слово — «влюбился». Он не пятиклассник какой-нибудь, краснеющий перед девчонкой, которую пять минут назад хотел дернуть за косички. Конечно, он краснеет перед вполне себе взрослым мужчиной, мечтая хоть бы просто еще раз на него взглянуть. «Идиот!», — успевает провыть внутренний голос, прежде чем Джим проваливается в сон. Он с ним полностью согласен. В такие моменты Джим жалеет, что не может спать вечно. Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Клод ушел, но с постели его поднимает чувство голода. Закутавшись в одеяло, он бредет на кухню, не включая свет — пусть и прожил он здесь не так уж и много, но без света в собственной квартире ориентироваться в состоянии. Однако, забыв, что сам оставил на кухне раскладушку, ударяется об нее ногой и заходится в молчаливом крике. Выключенный свет — не самая лучшая идея, заключает Джим, благоразумно решив щелкнуть выключателем. К своему удивлению, на кухне Джим обнаруживает кастрюлю, которой там явно раньше не было — в кастрюле обнаруживается тушеное мясо, которого хватит на пару дней. Джим начинает всерьез подумывать о том, чтобы принять снотворного и вырубиться до завтрашнего вечера, но идея попахивает откровенным идиотизмом — взамен он накладывает мясо в тарелку и ест, почти не чувствуя вкуса. Отчаянно хочется напиться — нажраться, как свинья, чтобы позабыть обо всем и просто пьяно икать, сидя за столом и размазывая сопли по лицу, но выйти из дома уже нет сил, поэтому обходится все без алкоголя. Часы, висящие над холодильником, показывают девять вечера. Еще двадцать три часа. Перед сном он не выдерживает и срывает со стены британский флаг — складывает его и убирает подальше в шкаф, прочь с глаз. Сейчас из жизни хочется убрать все, напоминающее о политике, но отчего-то Джиму кажется, что ирландский триколор неплохо бы смотрелся в этой комнате, даже на фоне обоев с бабочками. На их фоне все ирландское смотрится прекрасно. Засыпает он под самое утро, словно в лихорадке — путает сон и явь, и ему чудятся чьи-то руки, обнимающие его, пока он ворочается на мокрых от пота простынях. Перед блок-постом Джим нервничает — теребит рукава куртки, шарф, обмотанный вокруг шеи, поглядывает по сторонам. Вокруг все серое: трехметровые стены с колючей проволокой на самом верху, люди в очереди — их одежда, их лица, форма военных, маячащих туда-сюда с оружием наперевес. Джим нервно сглатывает. Когда он только собирался приехать в Белфаст, то первым делом Ханна попросила его не соваться в католическое гетто. Не то, чтобы там было опаснее, чем в протестантском, как позже выяснил у Клода Джим — но сам факт того, что он пойдет на территорию, прежде рассматривающуюся как «вражескую», будоражит воображение и лихорадит рассудок. А еще заставляет подгибаться колени. Может, он уже стал адреналиновым наркоманом? Если да, то пока ему хватит и этой дозы — его поставщики не скупятся на качественный товар. Военный едва смотрит на документы — кому нужен тощий белобрысый мальчишка, бредущий куда-то вечером? — Будьте осторожнее, — бросает он, глядя на Джима через стекло будки. Тот подмигивает ему, проходя через открывшиеся ворота, и абсолютно не замечает удивленного выражения лица военного. Джим сжимает в кармане карту Белфаста, вырванную из того же телефонного справочника, в котором они с Клодом нашли и карту Ирландии. Остается надеяться, что не произойдет ничего необычного, и он доберется до Форт-стрит вовремя. В восемь часов он оказывается возле двадцать седьмого дома — в забытом Богом квартале, на едва освещенной улице, будто герой второсортного фильма ужасов, и самое кошмарное во всем этом — отсутствие рядом хоть кого-то. Особенно Клода. — Ты еще и пунктуален, — раздается знакомый голос сзади, и Джим выдыхает с облегчением, прежде чем обернуться. На Клоде все черное — штаны, куртка, рубашка, даже ботинки, и весь он будто бы сошел со страниц черно-белого альбома с фотографиями. Джим может точно сказать, что такие альбомы ему нравятся чуточку больше, чем цветные. Сердце стучит, как сумасшедшее, отбивая азбукой Морзе всякую чепуху: «посмотри на меня», «скажи мне что-нибудь», «можно я тебя обниму?», «я скучал». Абсолютно вульгарные мысли, тошнотворные и омерзительные. Джим по чистой случайности несколько раз прокручивал сцены их встречи под эти реплики в своем воображении, пока шел сюда. — Куда теперь? — спрашивает он, борясь с желанием подойти к Клоду еще ближе, обнять его, удостовериться, что он все-таки настоящий. Хорошо, просто обнять его. Возможно, чуть больше, чем просто обнять. Скорее всего, даже… — Пойдем, — прерывает его мысли Клод, поднимаясь на крыльцо ближайшего дома и открывая дверь — Джим даже не может прочитать вывеску над входом, потому что не понимает по-ирландски. За дверью их встречает весьма неприветливого вида охранник, едва помещающийся в узкий коридор и преграждающий проход дальше. — Он со мной, Доннелли. Пропусти нас, — говорит Клод и покровительственно кладет руку Джиму на плечо. — Имя, — спрашивает охранник, обращаясь скорее к Клоду, а не к Джиму, которого здесь внезапно будто бы и не стало. — Алоис Транси, — отвечает Клод, надавливая на плечо Джима, чтобы тот молчал. — А теперь пусти нас. Охранник ставит Джиму на запястье печать — не то звезда, не то цветок в желтом круге, точно не скажешь, уж слишком маленьким и смазанным получается рисунок. — Ай! — вскрикивает он от неожиданности. — Вы всегда так проверяете своих гостей на прочность? Это больно, между прочим. — Скажи спасибо, что печать ставится не на языке, — отрезает Клод и, обхватив плечи Джима, заталкивает его в дверной проем, за которым их встречает темнота. Попадают они, как оказывается, в коридор — достаточно длинный, насколько Джим может судить. Чем дольше они идут, тем отчетливее начинают слышаться какие-то звуки — поначалу будто едва слышное бормотание, а потом и отдельные голоса , но все они звучат будто из-под земли, а не так, словно эти люди находятся за стенкой. Он оказывается прав — в конце коридора их ждет лестница, ведущая вниз, и уже оттуда они попадают в просторное помещение, больше напоминающее бар, чем место для тайных собраний членов антиправительственной группировки. Человек двадцать, уже находящиеся в помещении, не обращают никакого внимания на вошедших — продолжают разговаривать между собой, но все равно внезапно Джим чувствует себя не в своей тарелке. Рука Клода подталкивает его в спину, и волей-неволей приходится идти дальше — через весь зал, ловить на себе косые взгляды и слышать фразы на ирландском, которого он не понимает — да будь проклят этот чертов язык, в котором даже не угадаешь ни одного значения слова! — Куда мы вообще идем? — вскидывается, не выдерживая напряжения, Джим, замирая посреди зала с таким видом, что сразу становится ясно — дальше безо всяких объяснений идти он отказывается. — Я просто хочу тебя кое с кем познакомить, вот и все, — объясняет Клод, ощутимо подталкивая его в спину — тощий Джим против своей воли делает пару шагов, чтобы не упасть, но тут же упирается пятками в пол, будто капризный ребенок. — Извини, но мне здесь совсем не нравится, — говорит он. — Тут все на меня смотрят так, будто я тут голышом расхаживаю. Так что либо ты мне все объясняешь, либо я… — Клод! — раздается голос сзади, и они оба резко поворачиваются — Джим теряет равновесие, заваливаясь назад, и Клод едва успевает подхватить его, прежде чем тот приложится головой об пол. — Ах, как неловко. У Джима желудок делает сальто, а сердце так и вовсе отплясывает джигу — так или иначе, внутри у него буря, с которой не сравнится никакая метафора про бабочек. Виски будто обжигает ледяными иглами, и он совсем не может пошевелиться — смотрит снизу вверх на Клода, который, судя по всему, и сам такого не ожидал. Где-то на периферии маячит высокий мужчина в черном свитере — у них тут что, клуб анонимных гробовщиков? — и пытается скрыть улыбку. Получается у него хреново. — А вот и ты, Себастьян, — говорит Клод, поднимая Джима и приводя его в вертикальное положение. — Как раз искал тебя. — Любопытно, — мужчина в черном свитере кривит губы в мефистофельской улыбке, оглядывая Джима с головы до ног. — Очень приятно познакомиться с вами, мистер… — Транси. Алоис Транси, — Джим протягивает руку Себастьяну, принимая правила игры. Если Клоду по какой-то причине не хочется, чтобы он называл здесь свое настоящее имя, то пусть так и будет. У Себастьяна сильные руки и длинные пальцы — такие бы хорошо смотрелись на клавишах рояля или струнах гитары. А вот в глазах у него — красных, красных, черт его побери! — пляшет дьявольский огонек. Джим рад, что рукопожатие длится недолго. — Я рассказывал тебе о нем сегодня, — говорит Клод и кладет руку Джиму на плечо. Тот думает, что сейчас абсолютно неприлично заверещит во весь голос, но сдерживается. — Это к нему я попал, перепутав дома. — Так это и есть наш маленький спаситель? — улыбается мужчина. Видимо, это и есть тот самый Себастьян, про которого говорил Клод, только придя в себя. Что ж, интересно. — И, к счастью, Алоис разделяет наши идеи, — Джим кусает нижнюю губу, стараясь сдержать улыбку. Ну конечно, Клод не стал бы распространяться насчет их идеологических войн в рамках квартиры, но все же такое заявление можно считать достаточно смелым. — Так что я бы хотел его порекомендовать как распространителя листовок в протестантском квартале. — Что? — Что? Они с Себастьяном поворачиваются к Клоду одновременно — Себастьян смотрит с интересом, поглаживая подбородок рукой, в то время как Джим не знает, стоит ли ему возмущаться, кричать, пнуть Клода или выбежать отсюда с громкими криками. — Нам давно нужен был свой человек там, а Джим так хотел узнать побольше о нас. Клод поправляет очки и скрещивает руки на груди — глас разума и рациональности, не меньше, — и Джим почти готов довериться ему целиком и полностью. Распространять листовки? Хорошо. Агитировать народ с трибун? Прекрасно. Брать в руки оружие и… Стоп, что? — Славно, — кивает головой Себастьян, пока Джим отчаянно пытается собрать мысли в кучу. — Раз ты за него ручаешься, Фаустус. — Ручаюсь, — кивает Клод. К черту рассыпавшиеся мысли. Пусть катятся дальше. Сердце Джима стартует куда-то на орбиту. — Тогда тебя проинструктируют завтра, Клод все объяснит. А пока можете отдыхать. Я вынужден вас покинуть, у меня… дела. Бегло бросив взгляд на наручные часы, Себастьян старомодно откланивается и бежит к выходу, изящно маневрируя между столиками. — Какого черта это только что было? — не убирая улыбки с лица, говорит Джим, разворачиваясь к Клоду. Если бы взглядом можно было бы убивать, то тот, несомненно, уже лежал бы мертвым на полу — о, дивная и ужасающая картина! — Ты же сам говорил, что хочешь узнать, чем мы занимаемся, — пожимает плечами Клод и идет дальше, вглубь зала. У Джима нет иного выхода, кроме как последовать за ним, едва поспевая за широкими шагами. — Нужно яснее формулировать свои желания, когда заключаешь сделку, знаешь ли. — А что если я не хочу? — Джим изо всех сил тянет его рукав на себя, и Клод вынужден остановиться. — Правда не хочешь? — оборачивается он, и у Джима внутри все переворачивается. К черту все, если понадобится, то он обклеит листовками всю мэрию Белфаста. — Ну… я хочу, — наконец, выдавливает он из себя. Клод улыбается — его улыбка больше не кажется приклеенной, и все сомнения окончательно улетают прочь с восточным ветром. — Просто мне правда сложно представить, как все это будет, и чем это обернется для меня. А Ханна? Если она узнает, ее хватит удар. Мне кажется, если бы я выколол ей глаз, она бы протестовала меньше, чем… — Чем если бы ты связался со мной? — Да. Джим смотрит прямо, не мигая — к черту ложь и недомолвки, все равно он знает, чем это закончится. Он пойдет за Клодом, куда бы тот его ни повел, будто пес на привязи. Маленькая ручная собачонка. — Тебя сильно волнует ее мнение? — спрашивает Клод, понижая голос и наклоняясь чуть ближе. У Джима подкашиваются колени, и заканчивается воздух в легких — дыши, чертов идиот, не забывай дышать! — но он находит в себе силы ответить. — На самом деле не очень. — Славно, — Клод снова улыбается. — Тогда пойдем, отметим твою новую работу. Джим уже на все согласен. Бармен приносит им две кружки Гиннеса — несмотря на то, что Джим живет в Ирландии уже давно, настоящего пива он так и не пробовал — первый и последний раз напивался только на собственном выпускном. Тогда ему хватило половины бутылки дешевого вина, чтобы нажраться в стельку и полезть на крышу школы, чтобы прокричать всему миру о восхитительной заднице их преподавателя по истории, мистера О’Лири. К счастью, к тому времени он был уже официальным выпускником, иначе вылетел бы из школы быстрее, чем успел бы произнести свою пламенную речь еще раз. Пиво на вкус горчит, но он быстро привыкает — спустя пару глотков, даже атмосфера в зале кажется более приветливой, и щеки краснеют, как на морозе. — Я, пожалуй, обойдусь одной, — говорит он Клоду. Клод смеется — смеется, Господи, он умеет это делать! — и Джим невольно смеется вместе с ним. Пока он допивает одну кружку, которая внезапно оказывается слишком большой, Клод одолевает уже вторую. Они разговаривают, по большей части про Ирландию — о всем том, о чем говорили в тот день на кухне и еще о многом другом. Клод учит Джима ирландским ругательствам — самым страшным оказывается послать чужую душу к Дьяволу, и Джим, изрядно поддатый, размахивает пустой пивной кружкой над головой, декламируя на все лады «D'anam don diabhal!», едва справляясь с необычным произношением. Ему, в общем-то, все равно, что все двадцать голов в зале обращены на него — не того внимания он сейчас ищет. — Я выйду покурить, — поднимается со стула Клод. — Посидишь здесь, или… — Я с тобой, — хватает куртку Джим и бежит за Клодом через зал — он немного пьян, да и не наделен природной грацией, как Себастьян, поэтому весьма неловко натыкается на столы и стулья, вызывая шквал негодования. Кажется, он даже различает в потоке быстрой речи недавно выученное ругательство. Как жаль, что его душа уже немного занята и не может отправиться к Дьяволу. На улице прохладно, и раскрасневшийся от выпивки и смеха Джим довольно подставляет лицо прохладному ветру, когда они выходят наружу и становятся возле входа. Справа слышится щелчок зажигалки, и на кончике сигареты Клода загорается оранжевый огонек — единственный источник света, не считая старого фонаря в самом конце улицы. — Куртку надень, — бросает он, облокачиваясь на перила крыльца. Джим, поворчав для вида, все же набрасывает куртку на плечи и смотрит в небо — оно все затянуто смогом и кажется бордовым — не так красиво, как звезды, но тоже по-своему завораживает. К темным облакам тоненькой струйкой поднимается дым сигареты Клода. Из соседних домов доносятся голоса, звуки телевизора, слышно, как едут машины по Спрингфилд-авеню. Откуда-то раздается музыка — едва различимый мотив, смутно знакомый Джиму, вот только слов он не знает. Клод же, судя по всему, песню знает прекрасно — сначала просто тихо напевает под нос мелодию, и Джим смеется, сам не зная почему. — У нас эту песню все знают, — говорит Клод, выпуская клуб дыма изо рта и бросая окурок на землю. — Никогда не поверю, что ты — исключение. Джим качает головой, все еще улыбаясь, как полный идиот. Еще и пьяный к тому же — полный комплект. — Да брось, — Клод поправляет очки и улыбается, мечтательно закрывая глаза. — Знаешь. Вот, припев. Поцелуй меня, я ирландец… — Ну раз ты просишь, — говорит Джим и оказывается возле Клода буквально в одно мгновение, сам не зная, как — а в следующую секунду уже тянет его за ворот куртки на себя и целует. У Клода мягкие губы, а еще от него пахнет сигаретами — но, Господи, как будто это сейчас вообще волнует Джима. У него в голове рассыпаются искрами фейерверки, танцует толпа маленьких лепреконов и широко раскидывается радуга — эйфория, как от долбанных наркотиков, накрывает его с головой, пока разум верещит что-то вроде «Придурок!» и «Мы пропали!», но Джиму сейчас настолько плевать на здравый смысл, что тот может катиться ко всем чертям. Он не сразу понимает, что Клод отвечает на его поцелуй. Когда до него доходит, его куртка уже летит на землю, а сам он оказывается зажатым между стеной дома и телом Клода. — Боже, храни Ирландию, — только и может сказать Джим, прежде чем снова вернуться к поцелую — жадному, глубокому, будто от него зависит его жизнь, будто целуются они в последний раз. Он тяжело дышит, когда Клод прерывает поцелуй, и больше всего на свете ему хочется снова почувствовать эти губы на своих — он чувствует себя словно ребенок, у которого отняли конфету: отчаянно хочется тянуть руки обратно и канючить, пока не получишь желаемое, но что-то подсказывает ему, что такой трюк не пройдет. — Извини, я слишком пьян, — говорит Клод, опираясь руками на стену, нависая над Джимом. — А если бы ты не был пьян? — спрашивает он, боясь услышать в ответ что-то вроде: «Никогда бы не поцеловал тебя» или «Выбил бы из тебя все дерьмо за такие вещи». Но ответ превосходит все его ожидания. — Я бы сделал вот так. Клод подхватывает Джима под бедра и резко поднимает наверх; спина Джима больно ударяется об кирпичную кладку дома, но сейчас это настолько незначительно, что он абсолютно не обращает на это внимания — обнимает ногами талию Клода и вцепляется руками в его плечи, чувствуя губы на своей шее. — Какая жалость, что ты все-таки пьян, — не может сдержаться Джим, прикусывая губу, чтобы не застонать. Где-то громко хлопает дверь автомобиля. Джим чувствует, как вздрагивает Клод и отрывается от такого важного и, черт побери, серьезного занятия — да будут прокляты эти чертовы машины и их чертовы владельцы, как смеют они прерывать самое чудесное, что случилось с Джимом за всю его несчастную… Эту мысленную тираду прерывает быстрый поцелуй в губы — он почти готов расплакаться, когда поцелуй заканчивается, и Клод мягко опускает его на землю. — Здесь слишком много людей, — говорит Клод, заправляя за ухо прядь растрепавшихся волос. — Тогда пойдем ко мне, — Джим снова притягивает его к себе, вцепившись в куртку, но поцелуя не происходит. — Проходная давно закрыта, — Клод пресекает его намерения на корню, но Джиму все равно — он готов бежать с Клодом через проходную даже под свистом пуль. — Мы пойдем ко мне. «Визжать от радости перед сексом — это неприлично», — напоминает себе Джим, позволяя Клоду увлечь себя куда-то дальше по Форт-стрит, пока они не оказываются возле самого последнего дома, за которым начинается стена, отделяющая квартал от шоссе — здесь не горит свет в окнах, не слышно шума, и Джим наконец разворачивает Клода к себе и целует, будто не может без этого жить. Клод не сразу находит ключи в кармане — еще больше времени у него занимает попытка открыть дверь, пока Джим опускается губами к шее, обжигая кожу горячим дыханием. В замок он попадает раза с десятого, после чего они оба буквально вваливаются в коридор — Клод, споткнувшись о порог, валится на спину, увлекая за собой Джима. — Какой теплый, я бы даже сказал, горячий прием, господин Фаустус, — смеется он, поднимаясь с Клода и пытаясь поднять его следом. — Все ирландцы такие гостеприимные, или это мне так повезло? — Bí 'do thost! — раздраженно выдыхает Клод, и Джим мысленно делает себе пометку спросить у него, что это значит. Разумеется, позже. В спальню они вламываются так же решительно — на этот раз обходится без падений, но только потому, что Клод аккуратно переносит повисшего на нем Джима на руках и осторожно укладывает на постель. Джим тянется, чтобы помочь ему снять куртку, но тут же получает неодобрительный, холодный взгляд из-под стекол очков. — Руки! — командует Клод, и его внезапно суровому, приказному тону невозможно не подчиниться. Джим послушно вытягивает руки вдоль тела, наблюдая за тем, как Клод стаскивает себя куртку и скидывает её на пол — вслед за ней туда же летит и рубашка, открывая взгляду уже вдоль и поперек изученное за несколько дней, но от этого не менее желанное тело. — Твоя рука, — на выдохе говорит Джим, заставляя себя перевести взгляд от пресса на пострадавшую руку. Вместо привычных бинтов он видит там какую-то хитроумную повязку, явно сделанную не любителем — аккуратная перевязь с нашлепкой на том месте, куда пришлась пуля. — Я же сказал, у нас есть свои врачи, — отвечает Клод, расстегивая рубашку Джима, пока тот, как завороженный, рассматривает повязку. — Но твоя помощь была неоценима. Мне так и не удалось поблагодарить тебя... — Благодари уже, во имя всего святого, — стонет Джим, борясь с желанием протянуть руки вперед и обхватить Клода за шею. Благодарности не приходится долго ждать. Руки и губы Клода заставляют Джима выгибаться и стонать, цепляясь руками за простыни, доводят до исступления и сводят с ума — ему кажется, что его лихорадит, что все это просто сюрреалистический сон, в котором ощущения от поцелуев на разгоряченной от желания коже взрываются в мозгу, будто фейерверки в День Святого Патрика. В обрывках мыслей, оставшихся в сознании, он благодарит Бога — любого, который только есть и способен услышать — за тот день, когда один неосторожный выстрел свел его с Клодом. Пожалуй, это единственный раз за всю долгую историю человечества, когда оружие оказалось действительно полезным. Интересно, молиться в постели — богохульство? О, Господи. Господи, да. Джим согласен гореть в Аду.