So cold in Ireland

— МакКен! — раздается вопль сзади, и Джим ругается сквозь зубы, сминая листовку и запихивая ее в сумку. Через два дома от него Финн, расхлябанный и всклоченный, как распоследний бродяга, усиленно машет рукой, стараясь привлечь внимание. Джим жалеет, что не может провалиться под землю сию же секунду — ему остается только мысленно перебирать ругательства, надеясь, что его злобный вид отпугнет Финна. О, как же он ошибается. — Ага, привет, — отмахивается Джим, видя, как неумолимо на него надвигается Финн, размахивая руками и явно надеясь поймать друга в свои цепкие объятия. — Где ты пропадаешь? — верещит веснушчатое чудовище. Воистину, Ад пуст — главный бес уже здесь. — С того самого дня тебя не видел. Что, так никуда и не вылезали из квартиры, а? От этих сальных шуточек тошнит, и хочется втоптать довольную рожу Финна в подмерзшую декабрьскую грязь — поганая ирландская зима подходит для подобных экзекуций наилучшим образом. Как жаль, что прекрасные картины остаются только в воображении Джима. — Ага, точно. А теперь, если ты позволишь, я тороплюсь, — говорит он, уже разворачиваясь и собираясь бежать в другую сторону, куда глаза глядят — к сожалению, у Финна другие планы. Он вцепляется пальцами в рукав Джима и тянет на себя — тот, не удержавшись на подмерзшей мостовой, валится на землю, больно ударяясь бедром. Падение на секунду выбивает из него дух, и какое-то мгновение Джим ошарашено лежит на спине, глядя в серое небо. — Ну спасибо тебе, мудила, — наконец выдавливает из себя он, справившись с первоначальным шоком. — Не хватало мне только переломаться из-за твоей тупой башки. Джим садится, чувствуя, как нещадно болит задница — здравствуй, огромный синяк! — и мысленно насылает все муки Ада на голову Финна, абсолютно не замечая, что тот поднимает сумку, упавшую с плеча Джима, пока тот летел навстречу мостовой. — Джим? — зовет Финн, и что-то в его тоне заставляет кровь похолодеть. — Что это? В руках у него листовки — белые с зеленым, исписанные лозунгами и призывами; листовки, которые уже месяц кто-то расклеивает по всему протестантскому кварталу; листовки, за которые здесь могут линчевать на месте. — Финн, я могу все объяснить. Он поднимается, игнорируя боль в теле, и подходит к Финну, который все еще сидит на корточках над сумкой, разглядывая выпавшие листовки — но тут же отшатывается, едва Джим делает несколько шагов вперед. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Глаза у Финна вот-вот выскочат из орбит — он смотрит так, будто впервые видит Джима. Джиму почти жаль его, но он должен делать, как велено. Когда он вынимает из внутреннего кармана слишком большой куртки «глок» и приставляет его к животу Финна, у него дрожат руки. — Никто, — тихо, баюкающим голосом начинает Джим. — И никогда, — «глок» сильнее упирается в живот Финна, и тот всхлипывает. — Не должен об этом узнать. Финна колотит в истерическом припадке — он дышит так часто, будто бежал марафон, и едва слышно всхлипывает. Смотреть он может только на ствол пистолета, направленный точно на его кишки. Черт побери! Джим убирает пистолет и собирает листовки обратно в сумку — нервно оглядывается, но в этом несчастном переулке нет никого. Никого, кроме него и чертова Финна. Судьба — сука, и Джим в этом лишний раз убеждается. — Прости, — только и может сказать он, оставляя Финна в полнейшей прострации и на грани истерики посреди улицы. Он не смог нажать на курок. Никогда не сможет. Не смог бы даже чисто теоретически. Ему срочно нужен Клод. Телефонная будка находится сразу за поворотом. У Джима дрожат руки, когда он ищет в кармане мелочь, и пара монет падает на землю — черт с ними, сейчас у него нет времени на всякие мелочи. К горлу подступает ком — первый признак истерики. Кажется, не хватает даже воздуха. Можно ли умереть от страха? — Клод? — тихо шепчет он в трубку, понимая, что если начнет говорить громче, то сорвется. — Клод, меня видели. — Кто? — голос на том конце провода серьезен и спокоен — Джим на мгновение даже думает, что готов отложить панику до следующего раза. — Финн. Я пригрозил ему оружием, но... — Не важно, — прерывает его Клод. — Собирай вещи, ты поедешь в Даунпатрик и отсидишься там, пока все это не закончится. Что-то подсказывает Джиму, что лучше даже не пытаться сопротивляться. Он кивает, будто его собеседник может его видеть, и нервно оглядывается по сторонам. Полицейских машин не видно. Пока что. — Я буду у тебя через полчаса. Так что поторапливайся. А потом в трубке звучат только гудки. Полчаса, чтобы собрать вещи. Полчаса, чтобы попрощаться с привычным укладом вещей. Судьба, должно быть, просто ненавидит Джима МакКена. Как только за ним захлопывается дверь, он кидается к шкафу и выгребает все вещи на пол — прямо поверх голых пыльных досок, потому что ковер уже давно выброшен. В небольшую дорожную сумку, с которой он приехал сюда, вмещается все необходимое, и даже остается место для нескольких книг — Джим кидает туда две, не глядя, и застегивает сумку на замок. Отчаянно хочется сделать, как в дешевой мелодраме — прислониться затылком к двери и медленно соскользнуть вниз, трагически закрывая глаза и думая о том, во что же он вляпался. Вот только Джим прекрасно знал, на что шел, и, более того, ради кого он все это делал. Возможно, он все еще не так сильно заинтересован в политике — зато безумно заинтересован в Клоде. «Ханна меня живьем сожрет», отчего-то вспоминает про родных Джим. Он отчаянно надеется, что они не захотят вдруг связаться с ним — иначе их ждет огромное разочарование. Главное, чтобы они сидели в Ларне и никуда не лезли. Главное, чтобы были в безопасности. Клод приходит через полчаса, как и обещал. Джим уже ждет его — одетый и с дорожной сумкой в руках. А еще во внутреннем кармане куртки у него лежит пистолет, с которым он не расстается уже месяц. — Идем, — Клод приобнимает его за плечи, и Джим утыкается носом в рукав знакомой черной куртки. — Нас уже ждут. До центра они добираются минут за пятнадцать — Джим едва успевает за широкими шагами Клода, но старается держаться на одном уровне. Он нервно шарахается от каждой полицейской машины и от каждого человека в форме, пока Клод не сжимает его руку в своей — пусть ненадолго, но все же это приводит его в более-менее спокойное состояние. — Сюда, — Клод резко сворачивает в какой-то переулок, и Джим едва не утыкается носом в мини-вэн темно-серого цвета. Задние двери распахиваются, и он видит перед собой троих абсолютно одинаковых взлохмаченных парней в камуфляжных куртках — поначалу ему даже кажется, будто у него в глазах троится, и он пару раз моргает. Нет, правда трое. — Это тройняшки, — говорит Клод, забирая у Джима сумку и забрасывая ее в машину. — Они тебя довезут до места и помогут устроиться. — А ты? — поворачивается к нему Джим, чувствуя, как страх затмевает абсолютно все прочие чувства. — Я скоро приеду, — Клод проводит подушечкой большого пальца по щеке Джима, будто стирая невидимую слезу. Джиму кажется, что еще немного, и он действительно заплачет. — Головой за него отвечаете, — Клод переводит взгляд на тройняшек, и те согласно кивают, не говоря ни слова. — Если что-то пойдет не так, то я вас из-под земли достану. Джим залезает в машину, прижимая к груди сумку, и непроизвольно вздрагивает, когда дверь машины резко захлопывается. Через затемненные стекла он видит силуэт Клода — такой знакомый, будто выжженный насмерть на обратной стороне век. Когда машина трогается с места, Джиму кажется, будто его разрывает на части. Белфаст медленно пропадает из вида, когда они едут по шоссе на восток — растворяется в белой дымке начинающейся метели, будто его вовсе и не было. Джим, должно быть, просто спит. Это не может быть правдой. Жизнь не может осыпаться так быстро, в одно мгновение, словно разбитая ваза. Он совсем не помнит, как они добираются до Даунпатрика. Клод приезжает в конце января, и поначалу Джим почти готов поверить в то, что желания иногда исполняются. Запах мороза и металла доносится с порога, когда дверь открывается нараспашку, и в проеме маячит знакомая фигура — чудо, не сравнимое с воскрешением Лазаря и превращением воды в вино. Огонь в камине стелется по догорающим остаткам дров — вот-вот затухнет под ледяным ветром. Джим не чувствует холода. У него не дрожат ноги, когда он идет к Клоду, и в глазах не стоят слезы; он вполне может поверить тому, что перед ним — настоящий человек, и что все происходящее — не обман зрения. Он знал, что это должно было случиться. Но он никогда не думал, что это произойдет так скоро. Джим прижимается лбом к груди Клода, неловко обнимая его — рукам тут же становится холодно, когда голая кожа касается промерзшей на зимнем воздухе ткани куртки, но весь холод тут же уносит прочь, когда он чувствует, что Клод обнимает его в ответ. — Ты в порядке? — спрашивает Клод, и Джим жалеет, что не может прижаться к нему еще ближе. Он кивает и закрывает глаза, загадывая еще одно желание — чтобы этот момент никогда не кончался. Раз уж сегодня где-то раздают бесплатные чудеса, то, кто знает, может быть ему и достанутся сразу два. Но второго чуда не происходит. Жадничать — нехорошо. Клод мягко отстраняет его от себя и проходит вглубь комнаты — под сапогами скрипят старые половицы, и в рюкзаке что-то едва слышно звенит. А еще Джим видит на его плече винтовку. — Элиот у себя? — спрашивает Клод, поднимая с письменного стола листок с незаконченной статьей, над которой Джим бился с прошлого утра. В редакции газеты, распространяющейся среди революционно настроенного населения, нашлось место и для него — возможно, решающее слово было за Клодом, но Элиот, редактор газеты, так или иначе поручил Джиму сразу написание статей, каждый день снабжая его все новой и новой информацией про действия повстанцев. Джим открыл в себе талант зажигать сердца словом — даже если новости, с которыми он работал, были замешаны на пепле, крови и ненависти. — Да, — зябко ежится Джим, не отводя взгляда от винтовки. — Мы сдаем номер завтра вечером, у него сейчас много работы. Все это кажется чертовски неправильным. Так не должно быть, этого странно чувства напряжения между ними тоже не должно существовать — фальшивое, насквозь бракованное чудо. Уголек в рождественском чулке. Клод аккуратно кладет листок со статьей обратно на стол и поворачивается — у Джима сердце заходится, будто вот-вот вырвется из груди от какого-то странного, неописуемого чувства тоски, словно он на мгновение заглянул в самое счастливое свое воспоминание. У Клода армейская выправка, и в желтых глазах декабрьский мороз — треклятые глаза, как у чертового демона или еще какой нечисти, холодные и пустые. Ощущение самого счастливого воспоминания испаряется, будто его никогда и не было. — Славно. А потом он просто уходит. Джим почти готов протянуть за ним руки, когда Клод перешагивает порог, скрываясь во тьме коридора, но тут же одергивает себя. В конце концов, у него есть гордость. Была где-то, по крайней мере. Нужно только хорошенько поискать. Джим маячит перед дверью кабинета Элиота, сжимая в руках наспех дописанную статью, которую постеснялся бы нести в любой другой день, но приглушенные, неразборчивые голоса, доносящиеся из закрытой комнаты, не дают ему покоя. Особенно один из этих голосов. Он почти пропускает момент, когда створка двери открывается и едва не заезжает ему по носу. Клод, стоящий на пороге, кажется, совсем не удивлен. — Нам надо поговорить, — говорит он, и сердце Джима начинает отплясывать джигу. — Второй этаж, последняя дверь по коридору, — Джим достает из кармана ключи от своей спальни, выделенной ему в доме, и отдает Клоду, стараясь не смотреть ему в глаза. Они друг друга понимают. Пока Элиот песочит его за статью, Джим может думать только об одном. Клод сидит на его кровати, когда Джим заходит в комнату — эту картину он много раз себе представлял за тот месяц, что ему довелось прожить в Даунпатрике, среди незнакомых людей, в постоянном чувстве страха и неуверенности в завтрашнем дне. По правде говоря, он не был уверен в том, что доживет до вечера, не говоря уже о том, сумеет ли пережить целые сутки. И вот объявляется виновник этого пиршества ужаса — собственной персоной, будто ничего и не произошло. Просто берет и появляется — чертов deus ex machina, блудный сын, герой пьесы Лагарса и дьявол знает кто еще. Раньше Джим любил представлять, как будет целовать его. Сейчас он думает, что с удовольствием врезал бы по этой роже кулаком. Правда? — Зачем тебе винтовка? — спрашивает Джим, закрывая за собой дверь и опираясь плечом на створку. — Ты не знаешь, зачем нужно оружие? — отвечает Клод, пожимая плечами. Джим, конечно же, знает. — И скольких ты убил сегодня? — о, как он боится услышать ответ. В его статьях каждую неделю приводится статистика смертей. С каждой цифрой в его душе что-то необратимо ломается. — Никого, — качает головой Клод. В зимних сумерках его силуэт на фоне окна выделяется особенно четко — чеканный портрет на проклятой ацтецкой монете. — Пока что никого. — Я думал, ты никогда не придешь. «Ты оставил меня одного, ублюдок». Клод не шевелится — в этой полутьме начинает казаться, что он даже не дышит. Он вообще человек? Может, это просто призрак, вроде тени отца Гамлета? — Я же обещал прийти. Джим пересекает комнату в несколько шагов — сам не помнит, как очутился возле Клода, но вперед его толкает чувство обиды, почти ощутимо горькой, как полынь. Он замахивается для удара, но тот так и не достигает цели — вполне ожидаемо. Клод держит его за запястье, глядя прямо в глаза, как удав на кролика — медленно подносит руку Джима к губам, едва касаясь, целует костяшки пальцев, согревая дыханием замерзшую кожу. Джим чувствует себя, как марионетка, которой обрубили ниточки. А кроме этого он не чувствует ничего — будто внезапно появившаяся злость так же внезапно отхлынула, оставив в душе странную, болезненную пустоту. Он не сопротивляется, когда Клод тянет его на себя и усаживает себе на колени; ничего не говорит, когда Клод расстегивает на нем рубашку и целует его шею, ключицы, плечи; ни о чем не думает, когда Клод укладывает его на кровать и так знакомо ведет по разгоряченной коже холодными руками, целуя сжатые губы. Клод тоже не говорит ничего, когда Джим отвечает на поцелуй и зарывается пальцами в его черные волосы, подаваясь навстречу. Иногда слова только все портят. Нежно целуя шрам от пули на руке Клода, Джим думает о том, что его жизнь неотвратимо катится в пропасть. За окном умирает последний январский четверг. Отчего в Ирландии так холодно? Клод возвращается каждый вечер — приходит в редакцию, как к себе домой, отрывает Джима от работы над очередной статьей и тащит наверх, не обращая никакого внимания на злобные взгляды Элиота и прочих членов редакции. У него на плече винтовка — иногда вместо нее в кобуре на поясе красуется пистолет — и посмотрел бы он на того идиота, который решится что-нибудь ему сказать. Они занимаются любовью, мало заботясь о соблюдении тишины и охране покоя окружающих — крышу им сносит еще тогда, когда они поднимаются по лестнице, и каждый раз Джим боится, что до комнаты они так и не дойдут. Доходят. Окончательно вымотанные, разгоряченные и со сбившимся дыханием, они разговаривают про очередных погибших. У Джима в голове целая сводка — смерти по датам и городам. Слишком много на границах с Ирландией. В Белфасте вчера расстреляли двоих. Наших взяли в окружение ольстерские пограничники. Он не знает, когда "их" превратились в "наши", но знает уже пять ругательств на ирландском, одну песню и учебник по истории вплоть до событий 1916 года. Пока Клод рассказывает ему про то, как они разворачивали агитационную кампанию в Антриме, которая привела к массовым беспорядкам на улицах, Джим берет в руки винтовку и целится в кругляшок зимнего солнца, виднеющийся в покрытом инеем окне. Год назад все происходящее казалось таким незначительным и жалким. — Давай уедем отсюда, — говорит он, разглядывая пламенеющее, как ягоды рябины, солнце, едва виднеющееся над линией горизонта, через прицел. — Что, хочешь убежать? — спрашивает Клод, растянувшись на кровати. — Да, — Джиму ни капли не стыдно за себя и за свои мысли. Война сидит у него в печенках, война комом застряла в горле и иглой тычет в сердце, война отравляет разум и горечью расползается по языку. От мерзких ощущений принято избавляться, и больше всего на свете он хочет убежать от своих проблем. Он не может сказать, когда именно все это превратилось в его личную проблему. Возможно, в ту самую среду, когда на стадионе парка Вудвейл прогремел злосчастный взрыв. — Хочешь? Уедем в Ларн — это в заднице мира, на побережье, там до нас никому дела не будет. — Ты правда думаешь, что война там нас не достанет? — смеется Клод. Рябиновое солнце скатывается за горизонт, убегая из зоны обстрела. — Правда думаешь, что можно скрыться от проблем в безопасном месте и делать вид, что ничего не происходит? После всего, что ты видел, после всего, что ты узнал, у тебя еще хватает смелости в это верить? У Джима в голове — новостная сводка. Вчера — еще четверо. Один обезглавлен прямо в черте города. Люди — чудовища. Бежать, нужно бежать. — Мне уже плевать, — винтовку он аккуратно кладет на пол — Клод не терпит небрежности с оружием — и залезает обратно на кровать, чувствуя, как под его весом скрипит старый матрас. — Я устал от этого всего. Мне не нужна война. — А что тебе нужно? У Клода в глазах — янтарная бесконечность, и в этой бесконечности Джим теряется окончательно и бесповоротно. — Мне нужен только ты, и больше никто. Упасть в ноги, вцепиться в него руками, никогда не отпускать — в собственных мыслях Джим забывает про гордость и все ей сопутствующее. Он так отчаянно боится остаться один — снова потеряться в новом для него мире, в котором он теперь видит намного больше, чем видел всю свою жизнь, что готов ползти за Клодом на коленях, лишь бы быть с ним рядом. Привязанность, которая должна казаться омерзительной. Аддикция. Чертов слабовольный наркоман. — Какие слова для скромного солдата. Клод садится на кровати и, придвигаясь до невозможности близко, берет лицо Джима в ладони — нежный, бесконечно нежный жест, но отчего-то ему кажется, что эти руки могут сжать его череп с такой силой, что размозжат мозги в кашу. Отчего-то становится страшно. — Вот только ты забываешь, что люди будут умирать в любом случае. Можешь бежать — они не знают твоего настоящего имени, никто под тебя не копал, я специально поручился за тебя и упрятал в Даунпатрик, в редакцию, — но все эти смерти не прекратятся. Считай, что повязал себя контрактом, узнав правду — будешь гореть в Аду еще при жизни, если позволишь себе бросить все прямо сейчас. Ну же, давай. Уходи. «Война нужна тебе больше, чем я», хочет сказать Джим, и впервые задумывается о том, нужен ли он Клоду вообще. В этот вечер он не уходит. Не уходит он и в следующий. Все идет по накатанной, и Джим почти готов смириться с тем, как складываются обстоятельства. Двадцать шестого февраля ему не приносят сводку новостей, а Элиот велит собирать вещи. Через два часа приходит Клод, и все становится на свои места. Они возвращаются в Англию. В Уоррингтон весна приходит, наверное, позже, чем в любой другой город на земле — густой утренний туман рассеивается только к полудню, и на улицы высыпают люди, чтобы хоть как-то развеяться на прохладном, но все же чистом воздухе. Джим греет руки о чашку с фруктовым чаем, который только что принесла улыбчивая официантка; в местной забегаловке с большими окнами, выходящими прямо на Бридж-стрит, на удивление уютно, и совсем не хочется уходить. Но он должен встретиться с Клодом через пару минут, а потому с сожалением оставляет пару мятых купюр на столике рядом с недопитым чаем и выходит на улицу. Сотня метров направо, поворот в переулок, еще один — и под аркой, тонущей в темноте, Джим видит неясный силуэт, в котором безошибочно узнает Клода. — Ты сделал, как мы договаривались? — спрашивает Клод, и в его голосе Джим слышит тревогу. Впервые за все время, которое он его знает, Джим слышит в этом голосе что-то, отдаленно напоминающее страх. — Да, я позвонил им и сказал, что возле обувного магазина заложена бомба, — Джим дышит на замерзшие руки, чтобы хоть как-то согреться, не сводя глаз с Клода. — Что-то пошло не так? — Они не приехали. Полиция даже не шевелится, — Клод многозначительно смотрит на Джима, до которого все еще не доходит. — Ну ладно, думаю, наша операция провалилась, — он пожимает плечами, стараясь выглядеть беззаботно, хоть и понимает, что все не так хорошо, раз Клод нервничает. — Можем идти домой. Надеюсь, в полицейском участке не будут смеяться над этой попыткой розыгрыша. — Это был не розыгрыш, Джим. Там действительно заложены бомбы. И ты прав, нам следует уходить отсюда побыстрее. Сердце Джима падает куда-то к центру земли. Твою мать. Бомба. — Что? — он переспрашивает, надеясь услышать в ответ что угодно — что это была шутка, что он спит, что все это привиделось ему в алкогольном опьянении, но с каждой секунды шансы на подобный благополучный исход улетучиваются. — Уходим, — тоном, не терпящим возражений, заявляет Клод и хватает Джима за руку. Вот только он оказывается проворнее. В лоб Клода направлен ствол «глока», и в этот раз руки Джима не дрожат. — Отпусти меня немедленно, ублюдок, — шипит он, снимая пистолет с предохранителя. — Там на улице — простые люди, которые ни в чем не виноваты. Железная хватка ослабевает, и Джим делает два шага назад. У него в сердце глухо шумит прибой ларнского побережья — волны, одна больше другой, накатывают на него, пока не накрывают с головой. Он, кажется, совсем пропал. Можно ли утонуть в собственных чувствах? — Так иногда бывает, — отвечает Клод, и Джим готов выстрелить прямо сейчас. — Не глупи, пойдем, нам нужно уходить. У него желтые глаза. Желтые, как странные проводки, еще вчера торчащие из рюкзака. Такие знакомые желтые глаза. Интересно, можно ли возненавидеть за секунду? Или же это какое-то другое чувство? — Не смей подходить ко мне! — к горлу Джима подкатывает ком. — Чертов придурок, эти люди ни в чем не виноваты! «Смерти никогда не прекратятся», тоже мне. Хватит ублюдочных убийств, сукин ты сын, и тогда все сразу встанет на свои места! В голове у него все перемешивается: взрыв в Вудвейле, автоматная очередь на улице, разговоры на кухне, дыры от пуль в кирпиче, желтая метка на запястье, поцелуи, ствол пистолета, направленный Финну в живот, каморка в Даунпатрике, солнце в прицеле винтовки, текст, который он должен был прочитать по телефону, анонимно позвонив в полицейский участок. Конечно, конечно Клоду всегда важнее была война. Конечно, иначе и быть не могло — слепой, бесконечно слепой в своем желании мстить и проливать кровь человек. Человек ли? Едва ли. Джим чувствует себя обманутым и преданным — им просто воспользовались, втянули во всю эту круговерть, в этот кровавый хоровод, в который он не намеревался вступать. Он стал просто умело разыгранной пешкой в этой партии. В партии, в которой с самого начала никто не хотел применять мирные методы. Джим попался, будто бабочка в паутину. У него в голове полнейшая каша. А еще там слишком много крови. Достаточно убийств для этой эпохи. Пожалуйста, хватит. Он разворачивается на каблуках и бежит, как не бегал ни разу в жизни, поворот, потом налево — сквозь толпу, расталкивая прохожих и едва не падая на мощеной пешеходной улице, забитой народом до отказа в этот субботний день. Бомба. — Бомба! — кричит он, добегая до обувного магазина и очутившись посреди гомонящей толпы. — Здесь заложена бомба, бегите все! Кто-то начинает кричать, и хор голосов тут же подхватывает — будто странные птицы, люди кричат на все лады, и в этой оглушительной какофонии Джим теряет последние остатки самообладания. Начинается давка, и кто-то толкает его в плечо — он едва не падает, но находит в себе силы устоять на ногах. Вокруг разворачивается маленький конец света. — Эй, ты! — раздается крик позади, и Джим видит полицейского, прокладывающего себе дорогу через паникующих, бегущих в разные стороны людей. — Что происходит? — Здесь бомба, нужно убирать людей! — хрипит уже сорванным голосом Джим, а полицейский достает из кобуры пистолет. — Немедленно положите оружие на землю! — командует он, и только сейчас Джим понимает, что все еще держит «глок» в руках. Он понимает, что нужно сделать, но мозг отказывается подчиняться — в разворачивающемся хаосе и панике он внезапно чувствует себя застывшим. Время застывает тоже. Полицейский взводит курок. Три. Два. Один. Полицейский валится на мостовую так внезапно, что Джим подпрыгивает на месте, и внезапно все снова приходит в движение. Клод убирает пистолет обратно в кобуру и хватает Джима за плечо — в этом беспорядке его спокойствие кажется чем-то невозможным. — Идиот, мы должны уходить, — перекрикивая толпу, пытается донести он простейшие истины. А потом гремит взрыв. Люди, находившиеся в той стороне, с громкими криками бегут обратно — некоторые падают, и их тут же безжалостно затаптывает паникующая толпа, думающая только о том, как спасти свои жизни. Наверное, так и выглядит Ад. Чуть дальше, метров через сто, Джим видит лежащего на земле ребенка, и отчего-то вспоминает брата — Лука мог бы тоже лежать сейчас здесь, среди беснующихся в панике и ужасе людей, в самом сердце войны — здесь, война непременно разворачивается здесь, а не среди кучки людей, ряженых в форму. Война — это где страдают невинные люди. Война — это когда дети плачут там, где гремят взрывы. Джим ненавидит войну даже больше, чем самого себя. — Лука! — кричит он, едва понимая, где находится и что происходит. От взрыва звенит в ушах, и все происходящее превращается в тот сон, в котором все звуки искажены, а движения совершаются будто под водой. Он бежит к мальчику, расталкивая людей, и поднимает его с земли; «Лука!», — шепчет он, чувствуя, как по щекам текут слезы. Мальчик жив и пытается что-то говорить, но Джиму не хватит выдержки слушать — чуть больше нагрузки на сознание, и он просто упадет в обморок. Он не может отключиться сейчас. Джим буквально впихивает ребенка в объятия какой-то женщины, которая выглядит наименее паникующей, и толкает их в сторону переулка — успевает увидеть только, что та послушно бежит туда, прижимая мальчика к себе, будто ничего не понимает. — Джим! — слышит он крик Клода и чувствует, как тот обнимает его со спины и прижимает к себе, словно пытается от чего-то защитить. И тут перед ними расцветает второй взрыв — желтый янтарь, ацтекское золото и рябиновое солнце смешиваются в лепестках пламени, накрывающих все вокруг. Джим слышит, как зовет его Клод и чувствует его руки вокруг своих плеч. А потом все вокруг накрывает тьма.