Ne Me Quitte Pas

       Профессор Шнейдер вошёл неожиданно. Максиму подумалось, что врачи почему-то всегда появляются неожиданно, хотя, казалось бы, ты в больнице, и они тут повсюду. А вот, поди ж ты…        — Итак, Максим Леонидович, как вы сегодня? — профессионально доброжелательно поинтересовался хирург. — Перевязку вам ещё не делали?        — Ещё нет, — Макс привстал, поморщившись. — Но вообще-то я нормально себя чувствую.        — Ночью спали?        — Спал… — смутился Траньков.        — Ага… — прищурился врач. — Отказались от укола, да?        — Ну, не болело практически, правда.        — Верю, верю! — нахмурился тот. — Ладно, сейчас в перевязочную пойдём, посмотрю вас, спартанский мальчик.        Когда он опять улегся на свою кровать, свежеперевязанный и обколотый тремя уколами сразу, врач зашёл снова.        — Значит так, Максим Леонидович, слушайте и не возражайте…        — Профессор! — вскинулся с подушек Макс.        — Не возражать! — отчеканил хирург. — Я знаю, что вы умеете терпеть. Вы уже дотерпелись. Ещё немного, и вашим плечом оставалось бы только ферзя передвигать. Поэтому вам будут колоть анальгетики, пока я считаю нужным. И вы будете лежать здесь, пока я считаю нужным. Потому что я хочу так же хорошо сделать свою работу, как вы делаете свою. Вы хотите устойчивый результат? Вот и я хочу. Поэтому слушайте меня. И просто слушайтесь. Мы договорились, надеюсь?        — Договорились, — пробормотал Максим, ощущая себя провинившимся пацаном и краснея ушами. — А долго мне лежать?        — Два дня точно. А там динамику смотреть буду.        — Можно мне тогда хоть планшет, что ли? А то я со скуки загнусь...        — Планшет можно. Но я надеюсь на ваш здравый смысл, Максим. Вы же олимпийский чемпион, в конце концов. Не ребёнок. Кстати, аппетит ещё не вернулся?        — Ну, съел бы что-нибудь…        — Прекрасно, скоро завтрак принесут. И ешьте пока, что хотите. По крайней мере, эти несколько дней. Зайду ещё попозже, — уже от двери сказал Шнейдер. — Мы договорились, не забывайте.        После вполне съедобного омлета и сдобной булочки с маслом Максима потянуло в сон, потому что, наконец, перестало болеть. Поэтому с позвонившей мамой он говорил, уже засыпая, а смс-ку Татьяне про планшет набирал почти наощупь. Восхитительный блаженный покой накрыл его удивительно быстро, и, провалившись в сон, он не заметил даже, как ему ставили капельницу.        Обед он проспал. Когда открыл глаза, за окнами уже смеркалось. Ноябрьские дни и так коротки, да ещё и часы в Германии тоже перевели на зимнее время… Максим дернулся, чтобы включить бра, и зашипел от резанувшей боли, напомнившей обо всём сразу. Осторожно приподнявшись на левом локте, он лёг повыше на подушки и снова закрыл глаза.        Сезон вылетел весь, это ясно. Когда, вскоре после своего дня рождения, на тренировке он чуть не уронил с подкрутки Таню, а поставив её на лёд, в полуобмороке сполз на него сам, стало ясно, что операции не избежать. Анализы, обследования, подготовка к операции… Все твердили, что технология отработана, что всё будет хорошо, и он соглашался, конечно, потому что терять ему по-любому было нечего, как пролетариату, приобрести же он мог весь мир… Н-да… Хотя, если рассуждать практически, то вот зачем ему это всё сдалось? Ему 31 год, он обладатель всех мыслимых титулов в своём виде спорта, он востребован, как постановщик, как консультант, как эксперт, его ждут на любом шоу, что в России, что за границей. Что ему ещё-то нужно, боже! Зачем убиваться на тренировках, держать жестокий режим, соблюдать кучу ограничений от ISU и WADA, терпеть интриги в федерации, скрипеть зубами от сплетен и зависти… зачем? Он никогда не мог ответить на этот вопрос внятно. Даже себе самому. Ну, вот надо — и всё! Потому что не будет жизнь полной без всего этого… и без всех этих…        От неподвижной позы боль утихла, и Максим уже осторожно сел на кровати и экономным жестом включил светильник. На столике обнаружился его планшет и лист бумаги, исписанный аккуратным Таниным почерком.        «Ты сладко спал, будить не стала. В холодильнике вкусненькое, доктор сказал, что тебе можно всё и побольше, так что ешь. Все звонят мне, спрашивают про тебя, я говорю, что всё хорошо, но тебе пока пусть не звонят, ты спишь. Как проснёшься — позвони или выходи в скайп, я волнуюсь, хоть доктор и говорит, что всё хорошо. Декстер дома скучает, и я тоже. Лечись лучше, чтобы быстрее вернуться домой. Целую. А, да, подумай, чего тебе приготовить, я принесу завтра».        Траньков невольно улыбнулся. Округлые крупные буквы, словечки, в каждой запятой — забота и нежность. Ему невероятно повезло тогда, что Морозов закончил катать, Танька просто упала в его руки, как подарок небес… Танюша, милая… партнёрша от бога… друг настоящий… Чёрт побери, чёрт-чёрт-чёрт!!! Ну почему всё так нескладно у него всю жизнь…        Аккуратно манипулируя левой рукой, он натянул лёгкие трикотажные штаны, на плечи накинул тонкую олимпийку и, заглянув в холодильник, извлёк запечённый домашний паштет и пяток малосольных огурцов. Когда и где Танюха успела это всё сделать, он даже не пытался понять. Готовила она как-то так небрежно-легко, играючи, и выходило умопомрачительно вкусно. Обнаружив в герметичном контейнере зерновые хлебцы и творожный крем, он ощутил дикий голод и набросился на еду, совершенно не беспокоясь о том, что всё холодное. Ведь на столе стоял большой термос знакомой расцветки, и Максим знал, что там чай с вербеной, как он любит.        Уже прихлёбывая из большой кружки ароматный настой и зачерпывая корочкой хлеба мягкого творожка, он включил планшет и вышел в скайп. Он-лайн предсказуемо была только Татьяна.        — Привет! — пытаясь прожевать то, что во рту, пробормотал Траньков. — Это я. Спасибо за еду, так вкусно, я почти всё слопал. Ты там как?        — Привет! — заулыбалась она в ответ. — На здоровье, милый! Я-то хорошо, а вот как ты?        — Ну, раз я ем, значит, буду жить, — хмыкнул он.        — Что тебе завтра принести? Чего тебе хочется?        — Да всё равно! Где ты готовишь, вообще? Ты сошла с ума, что ли? Мы же не дома…        — Не парься, нормально готовлю! Что ты хочешь, признавайся! — и она шутливо нахмурилась.        — А вот борща и паэлью! — азартно воскликнул Максим. – Что? И это сможешь?        В этот момент дверь палаты открылась, и вошёл Шнейдер.        — О, Танюш, профессор пришёл! Попозже поговорим! — Выйдя из сети, Макс отложил планшет и поставил кружку с чаем подальше. — Добрый вечер, профессор.        — Добрый вечер, Максим Леонидович. — Транькова умиляло и трогало, как старательно этот солидный немец произносит его имя-отчество. — Смотрю, вы перекусили?        — Да, я проспал обед, но мне принесли тут…        — Прекрасно. Предлагаю вам сходить попозже в буфет и выбрать, что хотите на ужин. Вам нужно понемногу двигаться уже сегодня, и завтра начинайте ходить, только рукой поменьше размахивайте. Перед сном вам снова сделают инъекции, нужно полноценно высыпаться. Завтра встретимся на перевязке, и помните, что вы мне обещали.        — Я помню, — сдвинул брови Максим.        — Прекрасно. Восстанавливайтесь. — Дверь за хирургом плотно закрылась, снова отрезав палату от негромкого фона звуков медицинского центра. Максим снова взял кружку и перевернул планшет, проводя подушечкой пальца по экрану.        Лениво болтая с Таней, он листал смс-ки в телефоне: друзья беспокоились, писали слова поддержки, он кое-что читал девушке вслух и оба хихикали. За окнами уже была совершенная ночь, в маленькой палате царил уютный полумрак. Максим, устав сидеть, залез с ногами на кровать и привалился к подушке в изголовье.        — Ты спать хочешь, наверное? — тут же заметила Таня его манёвр. — А ужин как же?        — Да нет, не хочу ещё, — начал он возражать, и вдруг заметил, что дверь в коридор полуоткрыта и на пороге стоит мужчина. У Максима заколотилось сердце, и он быстро сказал: — А впрочем, пожалуй, ты права. Пойду перекушу и на боковую. Споки, солнце, до завтра!        Быстрым движением вздрагивающей руки он разорвал подключение и сунул планшет под подушку, перестраховываясь. И тогда гость шагнул ближе и остановился, тревожно вглядываясь в лицо Транькова. Тот, так же не сводя глаз, быстро вздохнул, боясь поверить:        — О боже… ты…        Мужчина, будто услышав призыв о помощи, бросился к нему и, обняв за талию, уткнулся в живот лицом, прижался, стиснул. Максим почувствовал, что тот вздрагивает, осторожно коснулся ладонью тёмных мягких волос, не зная, что сказать, и надо ли говорить… Он мечтал, конечно, чтобы этот человек пришёл, но не надеялся, потому что знал, как он занят, как бешено загружен именно сейчас… Но вот он здесь… И обнимает так, словно боится, что Максим исчезнет…        — Как ты попал сюда? И как тебя пустили? Ведь уже ночь… господи, как…        — Мюнхен близко. Ты же знаешь, в Европе всё близко, это не Россия, — поднял блестящие глаза мужчина, не размыкая рук. — Я сам здесь лежал, меня сюда всегда пустят…        — Сумасшедший, — счастливо прошептал Траньков привычное слово. Он действительно сумасшедший, ненормальный! Бросил подготовку к первому собственному шоу, наплёл, небось, небылиц… примчался… — Господи, какой же ты сумасшедший, Стеф!        Ламбьель подцепил носом низ олимпийки, сдвинув её повыше, и чмокнул открывшуюся тёплую полоску кожи.        — Наоборот! — громко выдохнув, он снова прижался щекой к твёрдому прессу и закрыл глаза. — Я нормальный. Я просто очень волновался, всё равно не мог работать, пока не успокоюсь. Вот, теперь поеду обратно.        — Прямо сразу? — Пальцы совершенно самостоятельно хозяйничали в пушистых прядях волос, перебирали, гладили, сжимали… — Весь этот путь ради пяти минут?        — Макс-с-с-с… — тёмные глаза блаженно жмурились от ласки, Стефан улыбался. — Конечно, нет. Я принёс тебе лазанью, она ещё тёплая. А ещё — много швейцарского шоколада, тебе сейчас как никогда нужны эндорфины… Хочешь, я принесу тебе латте из автомата в вестибюле? Тут отличный…        — Ах, так ты пришёл больного навестить? — тоже заулыбался Траньков. — Типа, накормить-напоить, да? А где апельсины?        — Надо апельсины? Не вопрос! А почему?        — Потому что у нас в России принято в больницу приходить с апельсинами.        — Эх, а я не знал! Я исправлюсь в следующий раз!        — Нет уж, не надо следующего раза! Лучше я без апельсинов обойдусь!        Ламбьель сел, наконец, прямо и, по-прежнему улыбаясь, тихо сказал:        — Как ты, Максим?        Макс почувствовал, как перехватывает горло: когда Стефан говорил «Максим», в его голосе было столько нежности, что хотелось плакать. К счастью, чаще обходилось простым «Макс»…        — Нормально, наверное, — тихо ответил он. — Врач говорит, всё штатно, а дальше надо смотреть.        — Шнейдер классный хирург, — взяв за левую руку, Ламбьель помог Максу сесть удобнее и сам придвинулся ближе. — Только не торопись теперь. Знаю я тебя, ты азартный. Пусть всё само придёт, не торопи природу. Я знаю, о чём говорю, поверь.        — Ты с коленями тут лежал? — помолчав, задал вопрос Траньков.        — Угу. Только я моложе был и спешил всем всё доказать, а тебе этого уже не нужно. Тебе надо просто сделать всё правильно, Макс, — вполголоса сказал Стефан. — Пообещай мне.        — Я всем всё обещаю сегодня! — рассмеялся Максим. — Шнейдеру, Тане… И тебе обещаю, — став серьёзным, твёрдо сказал он. — Тебе — клянусь.        Стефан осторожно обнял его за шею и коснулся губами губ. Максим ощутил его бережность и опаску, сам подхватил здоровой рукой под затылок, вспоминая, как они любят целоваться. Стеф некоторое время осторожничал, слегка упирался, но они долго не виделись, соскучились, и вскоре Ламбьель сдался с тихим стоном, стараясь только не дотронуться до правого Максова плеча. Поняв через несколько минут, что дело плохо, они остановились, тяжело дыша, и швейцарец, пристально посмотрев в глаза Максиму повлажневшим взглядом, вдруг встал и запер дверь изнутри…        Потом, минут через двадцать, была лазанья на двоих, был латте из автомата в вестибюле, действительно, вкусный, был рассказ Стефана про своё будущее шоу, были воспоминания о прошедшем лете, наполненном перелётами по миру, шоу, тусовками, друзьями… льдом, льдом, льдом… Максим видел в глазах Стефа совершенное понимание своей невозможности отказаться от катания, потому что тот и сам был отравлен на всю жизнь, отмечен проклятием и блаженством этой судьбы. Максим был счастлив здесь и сейчас…        Когда уже часу в десятом заглянула медсестра, сказав, что сейчас придёт делать положенные уколы, Стефан попрощался, пообещав каждый вечер быть в скайпе. Ну, по крайней мере, через день. Его поцелуй всё ещё горел на губах Максима, когда он, уже уколотый и выпивший пару каких-то таблеток, забрался под одеяло и включил планшет.        Он бродил по страничкам друзей, листал ленты, смотрел фотографии и вспоминал прошедший год, ловя себя на том, что Стефан весь этот год был рядом. Просто был. И он, оказывается, привык к этому, ведь быстро к хорошему привыкаешь. А вот сейчас уже больше месяца не виделись… Как хорошо, что он приехал… Горячий, страстный, какой страстный! Его руки, его губы — это неописуемо… Максим закрыл глаза, сдерживая стон воспоминания, и продолжал листать страницы, выискивая фотки с Ламбьелем.        Он прекрасен! Он невероятен! Максиму редко удавалось бывать на выступлениях Стефана, а если в шоу они участвовали вместе, то в горячке организационных хлопот не было возможности просто пристально посмотреть. А вот эти фото — репортёрские, фанатские — раскрывали всю огромность таланта и личности того, кто только что стоял перед ним на коленях… О боже, не может быть… Максима бросило в жар от очередной вспышки в памяти.        Кроме фотографий с прокатов, Стеф был запечатлён или с ним самим, или — и гораздо чаще! — с Вейром. От совместных фоток с Ламбьелем у Макса всегда оставалось чувство неловкости: двусмысленность их отношений так фонила с этих кадров, что оставалось только дивиться, как все вокруг соглашались считать всё это тёплой близкой дружбой и не более. А вот с Джонни фотографии всегда лёгкие, смешные, эти двое настолько откровенно дурачатся, что никому не приходит на ум заподозрить открытого гея Вейра и Ламбьеля в «отношениях». Он и сам тысячу раз был свидетелем их «показательных выступлений» на вечеринках и с удовольствием подыгрывал, хохоча до слёз над их приколами. А сам возле Стефа словно цепенел, боясь лишнего слова, лишнего взгляда… Старался на всех совместных фотках прикрыться Таней, как щитом… Ну, не трус ли он, в самом деле?        Поглощённый такими невесёлыми мыслями, он медленно перелистывал фотографии летних шоу Artistry on Ice. Плющ, Баттл, Браунинг, Эдвин со своей скрипкой… Джонни и Стефан всегда рядом — перешёптываются, пересмеиваются, строят рожи. Позируют. Работают на публику. Почему он так не может? Наверное, для него это слишком серьёзно, вот и… Неожиданно один из кадров чем-то зацепил, и Максим вернул его назад, уже пролистанный. Что там?        Конечно, он видел этот снимок, но никогда не вникал в подробности. Это аэропорт в Пекине, они улетают в следующий город всей толпой — куча чемоданов, сумок, все стоят в кружок, ждут регистрацию. Вот, справа, он сам, спиной к фотографу, на плечах рюкзак, а слева Стефан, а ещё левее Джонни… Они оба смотрят в одну сторону, чем-то заинтересованы. Лица такие озадаченные… Ну, что ещё? Что не так-то? Вдруг сердце пропустило удар: он понял.       Джо и Стефан держались за руки. Совсем не так держались, как тогда, когда знали, что на них смотрят. Наоборот, они старались сделать это незаметно, сомкнутые ладони почти прикрыты сумкой на Стефовом плече. И этот контраст между невозмутимыми лицами и нежно сплетёнными пальцами вдруг перевернул всё для Максима с головы на ноги.       Он медленно отложил на столик планшет, погасил светильник и укрылся с головой одеялом. Господи, ну почему всё так нескладно у него! Всю жизнь! Всю жизнь…