//29//
7 июня 2017 г., 23:18
Устало сажусь на кресло и протираю виски, в безуспешной попытке унять головную боль. Я только что вернулся из парикмахерской, побывав там где-то час. Шутка Робертсона была просто ужасно тупой, хотя ему она показалась просто сногсшибательной. Просто из-за того, что я послал его, он решил устроить мне «сладкую» жизнь.
Не знаю, кто кому еще устроит.
Стив прекрасно осведомлен о том, что ночью я часто не сплю (к счастью, он не знает, что меня мучают кошмары), а точнее, я не могу сомкнуть глаз.
Кошмары стали моими частыми гостями. Я могу проспать максимум три часа, и потом снова увидеть сгнившие лица людей во сне, которые тянут ко мне свои руки, покрытые ожогами и волдырями, тянут вниз, в Ад. Я знаю, что мне там самое место, но безуспешно пытаюсь во сне схватиться за голые стены, и проснуться.
Смотрю на часы и понимаю, что доктор скоро заедет за нами. Предупреждаю Стива, и жду Смита.
***
Мы проходим по белоснежным коридорам, и, наконец, входим в палату или в комнату. Прямо по середине стул, похожий на стул в кабинете стоматолога. Рядом тумбочка, на которой стоят уколы и разного вида жидкости. Совсем рядом диван. — Мы и вправду встретимся со своими страхами? — спрашивает Стив, косо поглядывая на тот самый стул и уколы. — Пока что один из вас. — спокойно отвечает доктор Смит, и начинает осматривать уколы. — Кто будет первым? Мистер Мелларк? Я киваю, снимаю с себя куртку и остаюсь в серой футболке. Забираюсь на тот самый стул, и вздыхаю. Смит подходит и отклоняет голову в сторону, и я тут же чувствую, как игла входит в шею. — Сначала нужно ввести другую сыворотку, прежде чем переходить на ту. — А если не ввести эту? — Стив с любопытством смотрит, как доктор снова колет мне шею уколом с синим раствором внутри. — Тогда человек начнет попросту сгорать. Не в прямом смысле, конечно, просто ему покажется, что по венам течет лава. Такое состояние идет примерно час, прежде чем человек погружается в самого себя. Поэтому и изобрели это. — мужчина поднимает вверх укол с белым раствором внутри, — Мистер Мелларк, ваши страхи могут находится где угодно, — мои глаза закрываются и с трудом слышится голос доктора. Его слова отдаются эхом у меня в голове несколько секунд, прежде чем исчезнуть. — Попробуйте найти их в вашем подсознании. Я прихожу в себя на полу, и перед глазами только серый потолок с лампой, так противно светящейся мне в глаза. Протираю их руками, и поворачиваюсь набок, слегка приподнимая голову, и обнаруживаю, что я в школьном коридоре. Все те же серые стены, которые когда-то были белоснежными, синие шкафчики с замками, лампы, как некогда раздражающие меня своим светом. С трудом поднимаюсь, и меня шатает в стороны, от чего начинает кружится голова. — Это и есть мое подсознание? — усмехаюсь я, и начинаю смеяться, — Школьный коридор? Серьезно? Мне никто не отвечает, и я начинаю подходить к дверям кабинетов, когда сквозь пелену вижу кого-то в конце коридора. Это всего лишь мое подсознание. Но тут не может быть кто-то еще, кроме меня! — С ним можно разговаривать? — голос Стива отвлекает меня от мыслей. — Будет лучше, если с ним будет разговаривать только один человек, иначе голоса смешаются. Он должен концентрироваться только на одном голосе. — скрипучий голос доктора, и я тут же хватаюсь за голову. Голоса и вправду смешались в едино, и повторяются снова и снова. — Только в наших сыворотках иногда случается так, что человек может потерять связь с реальностью, и остаться в своем подсознании от множества часов до бесконечных дней. — Значит… — голос Стива растерянный с нотками злобы, я буквально слышу, как он в ярости сжимает кулаки так, что его костяшки пальцев издают характерный звук, когда до него доходит смысл слов, -…почему вы не предупредили его?! — Вы знали, на что шли. Мистер Робертсон, попрошу вас так не злиться. — доктор спокоен как никогда, и я уже знал, что из-за такого спокойного голоса Стиву хочется врезать ему в глаз. — Я буду с ним разговаривать. Можете уходить. Я иду вперед и провожу рукой по шкафчикам. Здесь должен быть и мой шкафчик, на который я в подростковом возрасте иногда клеил мотивирующие рисунки поверх старых наклеек от жвачек, которые я покупал в столовой. Из щелей дверей светит свет — белый, почти что белоснежный. Я прикасаюсь к ручке двери от кабинета психолога, и металл приятно охлаждает мою разгоряченную кожу на ладонях. Тяну на себя. Дверь скрипит, но поддается. — Пит, ты же знаешь, что можешь довериться мне, — я вижу лицо Миссис Рен, и тут же в груди приятно начинает покалывать. Я нахожусь в кабинете психолога, передо мной — я, подросток, напротив которого находится эта женщина средних лет. С теплотой и с улыбкой разглядываю тот же кабинет, каким я его помню: письменный стол, за которым сидит Миссис Рен, разные рисунки и плакаты детей на стенах, бежевого цвета диван, стоящий рядом с выходом, и столик, на котором кувшин с водой и стакан. — Давай обсудим, что произошло. — Мне нечего с вами обсуждать. — холодно выдаю я-подросток. Я точно такой же: с торчащими волосами пшеничного цвета, нахмуренный лоб, и, сжатые в одну полоску, губы. — Я все понимаю, Пит, тебе просто следует… — Нет, это вам следует оставить меня в покое, — резко выдаю я, и женщина сжимает губы. Она проводит рукой по своим темным волосам в усталом жесте. — Прошло восемь лет! — в отчаянии кричу я, — Я смирился! Его нет, его не вернешь. Это ведь то, что вы хотите услышать от меня? Если это так, то больше не трогайте меня! — Нет, Пит, это не так. — спокойно произносит она, и я слышу, как слегка дрожит ее голос. Миссис Рен всегда была мягкой натурой, не терпящей криков. — Люди умирают. Я знаю. Они исчезают из нашей жизни, и больше никогда не возвращаются. Я не буду говорить, что они наблюдают за нами, нет, я сама не верю в это. Но… как бы тебе не было больно, как бы ты не проклинал эту жизнь, их уже нет. — Я знаю. — с горечью произносит подросток, мое молодое тело расслабляется, и я больше не сижу на диване так напряженно. В глазах больше нет прежней злобы. — Ты сам прекрасно понимаешь, что если бы существовало бессмертие, то мы бы не жили, а существовали. Потому что в бессмертии нет ничего хорошего. Из нашей жизни забирают самых лучших, и самых любимых. Человек никогда не знает, когда он умрет и каким образом это случится, все, что он знает и понимает — так это то, что жизнь дана нам один раз и надо прожить ее в самом лучшем образе. Как ты думаешь, твой отец прожил хорошую жизнь? — Нет. Он никогда не был настолько счастлив, чтобы благодарить за такую жизнь. У него бывали моменты, когда он был счастлив по-настоящему, но их настолько мало, что можно пересчитать их по пальцам. У меня остался единственный вопрос без ответа за все эти восемь лет… Зачем человек убивает других, если они точно также, как и он, заслуживают эту жизнь? Разве лишать жизни приносит какое-либо удовольствие? — Нет, Пит, — лицо женщины смягчилось, но она с напряжением смотрит на меня из прошлого. — Люди не просто убивают. Они лишают себя всех нравственных качеств, и становятся лишь оболочками, бесцельно бродящими по земле. Прежде всего не стоит забывать, что человек способен на то, на что не способны млекопитающие. Он способен думать. Вот она — наша особенность. Если он способен на… — Если человек прекрасно знает, что делает, то зачем ему продолжать? Разве существуют настолько сильные обиды, что уже нет другого выхода, кроме как убийство? — прошлый я снова перебивает ее, и я вспоминаю, что именно перебивание речи других доводило многих до ярости. — Именно это я и хочу сказать, Пит. — Миссис Рен улыбается уголками губ, прежде чем взять папку с моим именем, и написать на бумаге что-то. Я подхожу к ней, уходя с подоконника, чтобы рассмотреть, что же она там написала. -Люди ссовершают ошибки осознанно. Мы все заслуживаем жить, не спорю. Но есть те, кто уже настолько сильно испачкался в крови других, что просто не может находиться рядом с другими. Потому что осознание своих собственных ошибок приходит с возрастом, и человек понимает, что он не может жить с другими — белыми и пушистыми. Ибо на их руках нет ни единой капли крови. У Пита Мелларка особенный взгляд на жизнь, чем у его сверстников. Может быть, причиной этому послужил уход отца. Мальчик слишком взросло смотрит на жизнь, и это мешает ему довериться другим. Он считает, что каждый может предать его. Ему стоит чаще смотреть на жизнь с другой стороны и больше общаться. Я кашляю и снова оказываюсь на полу коридора. После этого воспоминания меня отбросило в стену, будто подсознание не хотело, чтобы я видел все это. — Я даже не знаю, видишь ты свои страхи или просто отдыхаешь там. Начинаю смеяться и вслух произношу, что ему(Стиву) никто не мешает оказаться в своем подсознании. Мой голос разносится по коридору эхом. Я встаю и иду дальше. Кабинет психолога — воспоминание, связанное с Миссис Рен. Если воспоминания находится там, где оно и происходило, то мне срочно надо найти кабинет биологии. Подхожу к лестнице и быстрым шагом иду на верхний этаж, где и находится нужный мне кабинет. Налево, прямо, и третья дверь слева. Меня снова ослепляет вспышка. На этот раз я не оказываюсь в этом кабинете. Нет. Я нахожусь на улице. Это воспоминание я помню слишком отчетливо, чтобы забывать. Иду вперед, и через минуту нахожу себя девятнадцатилетнего, сидящего под деревом и читающего книгу. Присаживаюсь рядом с собой и хмыкаю, когда вижу знакомую обложку книги. — Что делаешь? Девушка появляется передо мной прошлым неожиданно, и сначала я хмурюсь, прежде чем поднять взгляд. С удивленным взглядом смотрю на нее, пытаясь понять знакомы ли мы. Темные распущенные волосы, серые глаза в обрамлении пышных ресниц, пухлые губы, и ровный аккуратный нос. Немного круглое лицо, и белоснежная улыбка. Прошлый я вопросительно приподнимает бровь. — Думаю над тем, почему я вообще живу. Ну, и читаю книгу. — Первое звучит интереснее. — юная особа улыбается и садится рядом. — И как успехи? — Слегка грустные, если быть честным. Все сводится к тому, что я просто трачу необходимое, и ничего не отдаю взамен. Пит. — я протягиваю руку и она тут же пожимает ее, и снова улыбается. — Оливия. Я кашляю, и мне кажется, что я скоро выплюну свои легкие. Прикладываю кулак ко рту, и опираюсь на стену, чтобы подняться. Я нахожу лишь воспоминания. Где мои страхи? Хотя я и не хочу видеться с ними лицом к лицу, но все же мне придется это сделать. Вокруг тишина, и нет даже голоса Стива. Если бы у меня была возможность, то я бы с ним разговаривал, пока проходил через все это. Мой кашель проходит, и я стираю с глаз выступившие слезы. На этот раз я иду обратно к лестнице, но потом думаю, что у меня еще достаточно времени, чтобы посмотреть все воспоминания до единого. Открываю первую дверь на пути. Вспышка света ударяет в глаза, но на этот раз я не щурюсь. Возникает чувство, будто я прохожу сквозь порталы. Оглядываюсь, чтобы понять, куда я попал. Только не это место. Нет. Нет. Нет. Нахожу свой собственный стол, деревянный стул, аккуратно застеленную кровать, шкаф для одежды из темного дуба. Выключенный свет. Я начинаю ненавидеть это все. И я нахожу себя. Семилетнего, сидящегося у стены, обхватив колени, и прячущего свое лицо в руках. — Выпустите меня отсюда! — кричу во все горло, и ударяю руками по стенам, пытаясь выйти из ненавистного воспоминания. Бью ни в чем не виноватые стены минут пять, прежде чем успокоится. — Ненавижу. Маленькая полоска света ударяет прямо в мое семилетнее лицо. Я из прошлого морщусь, и поворачиваюсь к гостю спиной. В этот момент я сажусь на кровать. — Перестань плакать, — женщина с немного седыми волосами строго смотрит на мальчишескую спину. — Соберись. Он умер. — Уходи! — не человеским криком я ору я на свою собственную мать, не желая принимать очевидное. Она хмурится, и я вижу, как она сжимает кулаки: еще немного и она может просто ударить за мое поведение. Я понимаю семилетнего себя: мне больно, и осознание потери близкого человека не хочет признаваться. — Ты мужчина, Пит, так и веди себя, как подобает. — в голосе слышится лишь стальной металл. Ни поддержки, ни заботы, ни сочувствия. Три обыкновенных чувств, присущих каждому, которые не может дать мне моя мать. — Если ты не перестанешь плакать, то я заставлю тебя это сделать. Семилетний я сжимает руки в кулаки. И уже тогда я не понимал, почему моя мать не пролила ни одной единственной слезы со смерти отца, а братья как ни в чем не бывало смеялись в соседней комнате. — Не трогай меня. — холодно произношу я. Мой голос не похож на голос ребенка, плачущего минуту назад. — Я вас всех ненавижу. Абсолютно всех. Я вижу, как в глазах мальчика вспыхивает ненависть. Ненависть ко всему миру и ко всему живому. Из воспоминания меня отбрасывает мощная волна, но на этот раз вставать я не спешу. Я думал, что забыл тот день. Тот день, когда я разочаровался во всем.
