Gospel im Feuer

Безумствует человек в своем знании. (Иер. X, 14)

– Послушайте, господин Альфред. Вам этого уже не избежать. Где ваша сестра, Анико? Молчите, ну что ж… Запускайте генератор. Пора приниматься за работу. Альфред Прайс, привязанный к креслу кожаными ремешками, наблюдал с какой-то мрачной отстраненностью за инквизитором. Жизнь сыграла с ним большую шутку, когда еще мальчику предложила уйти в услужении Церкви. Они обещали, что защитят сестру от вируса ЕВА с помощью их морфогенетического проектора. "Анико будет спасена в обмен на твою преданность" - вот их дьявольское предложение. Альфред так и остался наивным мальчишкой, верящим в добрых дядюшек и тетушек, но сестра… Анико умирает вовсе не от ЕВА, а от такой древней и ужасающей болезни, как рак. ЕВА принесла колоссальные разрушения, погасившие почти треть человечества в прошлом веке. Поначалу болезнь не представляла ничего особенного. Вирус, распространявшийся только на женщин из-за двойственности Х-хромосом, просто ослаблял организм и оказывал легкое воздействие на нервную систему. Женщины худели, часто наблюдалась легкая булимия с пристрастием к мясу, маленькие кровоподтеки, сеткой покрывающие кожу вдоль позвоночника. Только через несколько лет после стольких попыток лечения медикаменты побудили ЕВА стремительно мутировать, изменяя свою структуру и манеру поведения у больных. Сам вирус приобрел ложный онкоген, оказывающий действие на мозг и на гормональный фон. Изменились и физиологические признаки. Резкое обострение голода привело к каннибализму, панике среди здоровых и опустении городов, а зараженные стали все чаще собираться в группы для охоты. Началась массовая эпидемия и отстрел обезумевших. После повторной попытки изобрести лекарство на свет явился другой, вирус-сателлит, как тогда казалось ученым. После множества опытов на людях эффект был протрясающим. Женщины всего за неделю смогли полностью излечиться. Некоторые ученые высказались против этого способа, ссылаясь на неизученность как болезни, так и самого сателлита, но, учитывая такой грандиозный успех, их не услышали. Как оказалось позже, «лекарство» лишь значительно приостановило развитие болезни до простой худобы и нехватки животного белка. За пять лет спокойной жизни сателлит смог полностью распространиться в женском организме, практически заменяя и ослабляя иммунную систему. Это можно сравнить со… СПИДом. Возможно, это была чья-то ошибка, чистая случайность. Возникновение мутации в одной клетке одной особи стало отправным пунктом к биологической катастрофе. Избавившись от паразита-сателлита, ЕВА снова мутировал. После попадания в организм и быстрого размножения, начиналась вторая фаза, где вирус видоизменялся и уже попадал в любые человеческие клетки, разрушая их. Поминая старые традиции, Церковь с руки ЕГС (Единое Государство для всех Стран), назвала женщин под карантином зараженными и призвала немедленно ликвидировать. Но подавить массовую эпидемию не удалось. ЕГС разбилось на Евразийский Треугольник (ЕТ), состоящий из германско-польского, итальянского и русско-японского объединения, и Американское Содружество, которое, в итоге, не смогло поддерживать связь на принадлежащих им островах. Несмотря на разногласия между давними врагами, как Россия и Япония или Америка, сообщества ни в коем случае не конфликтовали, боясь, что разногласия приведут к ужасным последствиям. Первыми эпидемии стихли в Америке, а затем уже в ЕТ, но после тщательных подсчетов численность населения составила лишь одну четвертую от изначальной цифры до ЕВЫ, а соотношение женщин и мужчин достигло своего пика. Людей подвергли жесткой слежке. Любые эксперименты над ЕВА были запрещены и карались смертью, зараженных сразу же убивали и сжигали при высокой температуре больше тысячи градусов, при которой разрушалась вирусная оболочка. Но вирус все равно продолжал распространяться. Его сестра, Анико, довольно долго болела раком легких, пока один вечером не вернулась домой в каком-то лихорадочном состоянии, отчаянно бормоча о скорой смерти. Оказалось, что рак прогрессирует, и опухоль за последний месяц сильно разрослась. Альфред ни чем не мог ей помочь. Последние деньги уходили на лекарства, а теперь…Он давно откладывал на совместную поездку. Похоже, настало время потратить их на другое. Сестра заслужила хороший отдых. «Надеюсь, Анико не будет против санатория, ведь постоянно ворчала, что хочет увидеть это далекое море», – думать о подарке в прошлом месяце было так приятно. Ей же всего четырнадцать, маленькая глупышка. Альфред дернулся, когда к шее поднесли шприц с мутно-зеленой жидкостью. Наркотик, помогающий расслабиться и «насладиться» дальнейшей процедурой погружения. – Успокойтесь, Альфред. Вы же знаете, что это совсем не больно. Просто вынужденная мера при вашем состоянии. Точно, совсем забыл… положение двадцать шесть, поправка тринадцать. Вы заранее согласились с этой процедурой, подписывая документ. Вот теперь все нормы выполнены, можно приступать. Сухие синеватые от холода губы растянулись в ухмылке. Доктор был сегодня в ударе, если верить его доброжелательности. Даже свои жидкие белесые волосы забрал в хвост. Его старые круглые очки еще с прошлых времен сияли чистотой и усердием. Доктор Трагер всегда улыбался добро уголками губ, но сегодня Альфред чувствует, что все пойдет по другому сценарию. С ним отряд редко пересекался. О докторе ходило много слухов, как правдивых, так и совсем абсурдных. Как, например, что у Трагера раньше была жена и маленькая дочь. У человека, склонного к агрессии и к тому же занимающего одно из центральный мест отдела допроса, не может быть такой семьи. А еще доктор часто улыбался и всегда по-разному. Сейчас эта улыбка нагоняла лишь страх. – Мне кажется, или я должен заранее извиниться? Или нет… Странная задумчивость сегодня посетила меня, Альфред! То, что последует потом, лишь результат моих мыслей и ваших действий. Все заранее определено. Кроме самого важного вопроса. Итак, сегодня вы мой пациент, и я, как доктор, должен вас вылечить. Ведь так? – и, не дождавшись ответа, добавил: – Так. А вы, мой друг, неизлечимо больны, а лечение, как говорится, никогда не бывает приятным. Альфред промолчал. Проведя день в изоляторе, он услышал несколько интересных новостей и, конечно, извлек для себя несколько выводов. Особенно, что его положение ужасное, а почему никто не знает. И сам он не знает. Зато знает, кто такой доктор Йозеф Трагер. Современная Церковь потеряла свое первоначальное предназначение и стала своеобразным органом управления и безопасности. Её цепкие руки влезли в каждый дом, в каждую голову. Церкви подчинялись и верили. В обратном случае, «еретиков» устраняли, как врагов и террористов. Также она спонсировала исследования доктора Трагера в применении морфогенетического проектора – очень странного устройства, назначение которого Прайс не знал. У Альфреда все поплыло перед глазами. Экран на мгновение потух, а потом заиграл бешеными красками, переливаясь и мигая, как старая лампочка. Всю свою жизнь он люто ненавидел аттракционы за то, что от их контрастных цветов болели глаза, а громкая музыка закладывала уши, но стойко выдерживал походы с сестрой. Сильно мутило, и с каждым разом ухудшалась ноющая боль. Словно молотом ударили. Пространство вокруг завертелось, превращаясь в бесконечную черную спираль. Очень странное действие. Шум в голове становился все сильнее, кровь глухой большой стучала в висках, и с каждым разом становилось тяжелее дышать, как при приступе астмы. Доктор внимательно наблюдал и делал какие-то заметки в электронном журнале. – Не страшного. Для первого раза очень даже ничего. Некоторые кричали от боли. Один вот, – он неловко коснулся обрубка на голове, – отгрыз мне ухо. Я тогда был слишком увлечен делом и не мог полностью проконтролировать пациента, о чем собственно жалею до сих пор. Интересный человек… Был. Трагер наклонился и выдохнул ему в лицо. Запах спирта, мартини и где-то на грани тонкий виток мёда. Легкий аромат гнили, всегда преследующий могильщиков. Серые с металлическим отливом глаза доктора, как иглы, зацепились за каждую деталь на лице Альфреда. Ему хотелось вырваться. Отпились себе руки и ноги или выгрызть при невозможности имения пилы. Уйти отсюда любыми способами и дорогами, какие есть, даже через узкую вентиляцию или омерзительную, наполненную химическими отходами канализацию. Несмотря на всю изящность и аристократичность, изуродованное двумя шрамами лицо доктора вызывало только отвращение для незнакомых с ним. Но Альфред входил в другую категорию. Доктор являлся воплощением чистой угрозы, опасности, от которой нельзя убежать или спрятаться. Она всегда будет на периферии сознания, докучая своим эгоцентризмом, пока совсем не забудешь о ней. Вот тогда наступает самый лучшим момент для удара. Момент, когда психика неуловимо ломалась. Боль в голове все быстрее нарастала, достигая своего пика. Его тихое мычание, в котором еле заметны нотки мольбы о пощаде, не интересовало доктора ни коем образом. Крики – вот истинное наслаждение. Но как закричать, когда рот зашит проволокой? В голове вдруг заиграла какая-то старая американская мелодия 20-х годов позапрошлого века. Мысли стали масляными, мозг как будто пронзила тысяча иголок, и по всему телу закололо. Слезы капельками щипали глаза, собираясь в уголках, и, чертя невидимые линии, оседали на губах. Приятный женский голос напевал о несчастной любви, убийстве, и чудная легкая песенка становилась мрачнее и мрачнее. – Спокойной ночи, мой друг. Сегодня вам выдался трудный день, и самое время отдохнуть. Спите. Спите. Спите… – и Альфред медленно прикрыл глаза от боли и яркого света и незаметно отключился. Доктор Трагер хлопнул в ладоши, крикнув операторам, чтоб поторопились. Действие лекарств недолговечно и, к тому же, в какой-то степени убийственно для мозга. Воздействие аппарата еще до конца не изучено, но сам принцип, само применение! – вот где заключалась истина, до которой доктор пытался добраться. Каждое гениальное и безумное изобретение требовало такого же ученого. К сожалению, материал для исследований обычным путем было найти трудно, а в их случае даже невозможно, но стоило учитывать и принцип соотношения вероятностей и удачи*. Проектор способен проследить все цепи событий, даже смоделировать новые, независимые от времени и места, но в которые человек поверит. Открыв лишь психологическое воздействие и изменение волн мозга, доктор Трагер знал, что найдет достойное применение проектору. В любом случае, для отдела допросов сейчас морфогенетический проектор лишь идея, не имеющая того твердого гранита для опоры, а доктор, со слов Церкви, просто обязан был его предоставить. – Какие отделения свободны? – четкая команда режет густой застоялый воздух. Никто не должен ждать и опаздывать. Все свершается в определенную единицу времени, и свой шанс глупо упускать. Надо начинать. Подготовка закончена. Закрепляя каркас на голове Альфреда, доктор нежно одел обруч, проверил мягкая ли подкладка, медленно, но крепко закручивал винты, затянул ремни. Чтобы пациент не смог повредить голову. Одел его руки в перчатки, а потом снова закрепил. Все должно было быть точно и аккуратно и при этом не доставлять беспокойство. – Какие фазы свободны?! – раздражение бурлит в голосе. Сам Йозеф сменяет робу на более удобный халат и маску для лица. – Жозефина, проследи, чтобы кровь мистера Прайса не мешала нашему сеансу. – Капли, пожалуйста. И две таблетки, как обычно. Операторы? – Два, четыре, шесть. Пятая пока не стабильна, – глухой голос из динамиков противно зашипел. Трагер залпом выпил лекарство и закапал глаза. – Отлично, готовьте шестую. И, пожалуйста, никаких ошибок и аварийных ситуаций. Вы знаете правила…, – доктор поудобней сел в мягкое кожаное кресло и, откинувшись, одел на голову второй связующий аппарат. – Раз. Два. Три. Мотор, – концентрация и время. Время, когда каждая мышца лица расслабляется, выявляя настоящие черты. Человек становится спокойным, умиротворенным… мертвым. Смерть представляется иначе, как дарительница несбыточного. Мечты, радости, материального отдыха. И хотя сон – лишь временное состояние, кома же отражается и доказывает все представленные теории. Наркотик создает эфемерное и недолговечное чувство. Замок, похожий на облако, ломается с первой волной ветра. А проектор позволяет медленно, кирпичик за кирпичиком, выстраивать свои маленькие фантазии в коридоры комнат и залов, в кажом из которых припрятан свой секрет. – Наконец, все работает как надо. Чудесный день. Шестая фаза – мистерия-триптих, балет из трех сцен. И каждая слеза восторга ценителя будет заслуженной. Ожидание приятным напряжением стынет в теле. Мягкие кресла затягивают тени, заставляя их приобретать человеческие очертания. Занавес опущен. Тяжелый бархат идет золотистыми волнами из-за огарков свечей. Легкий ветерок колышет огоньки, но не в силах их потушить. Легкий виток трав пресекается металлом крови. Ее мазки ложатся неспешно медленно с изящной грацией, придавая сцене новый вид. В центре – как и положено по книге – алтарь. Золотой стол, украшенные завитыми массивными рогами. Изобилие при голоде. Пир во время чумы, где главное блюдо – белый агнец, связанный шелком и виной. Светлые кудри, зачесанные назад, морщинки у переносицы и ровные белые зубы. Глаза темной зелени с легкой обморочной дымкой и капелька пота на виске. Аромат страха и ожидания. Добыча поймана. Загнана. В искусной ловушке собственного разума. Доктор Йозеф никогда бы не назвал себя эстетом. Нет, конечно, чувство прекрасного в нем было развито до непомерной величины, но все же работа требовала в первую очередь жестокости, хитрости и убеждения, а не изящности и красоты. Мир в этот момент времени не требовал почитания поэзии и искусства, и все творческие люди, как собаки, подходили к столу в поисках крошек. Но он был пуст. Зато для других Бог устроил званый ужин по всем правилам. Главное – внимать и слушать с закрытыми глазами. Человек как существо социальное не может оставаться в одиночестве достаточно долго и поэтому ищет утешения в боге. Нельзя во всем полагать только на себя. – Это пагубно для нас, Альфред, – тыльной стороной руки доктор нежно очертил скулу. Тяжелый, обволакивающий запах ладана подавляет аромат вишневое дерево. Огни свечей похожи на склонившихся людей в молитве. Какая прекрасная и странная капелла… Творение нашего разума сложно предугадать, даже полностью изучив человека. Проекция сознания или, как некоторые хотят думать, души в виртуальность редко когда принимает одну и ту же форму. Алтарь сменился на прощение, смирение. Темные своды зияли величественной мощью, образуя купол, в центре которого печально взирающий архангел. Из темных глаз лилась кровь. Так смотрели умирающие на скотобойне коровы. Эта капелла не была предназначена для молитв. Черный мрамор в окантовке из золота, винный занавес и кресла из мореного дуба с обивкой из черного бархата. Она – для восхваления собственной жестокости, которая надежно прячет любовь и покровительство, семейные узы и дружбу. Мираж ради спасения. И где-то здесь в одной из лож сидит под руку с истиной самообман. Время занять места по билетам. Альфред просыпается, хотя увиденное не похоже на пробуждение. Как сон в летнюю ночь – насмешка над сознанием. Наверное, таково действие морфогенетического проектора – воплощение мечтаний и вариаций выбора. Реальность, где все доступно, где каждый – Творец и Разрушитель. Где охотник и жертва могут сменить лица. Где жертвенный ягненок снова вздохнет разрезанным горлом. Ремни по-прежнему крепко держали, но он чувствовал спокойствие, умиротворение. Словно он подготовился к причастию. Но все эти лики святых, апостолов и Христа-вседержителя молчали в своей печали с холодной отчужденностью. Им не нужна отповедь Иуды. Им просто интересно узнать, что же произойдет далее. – Вечер сегодня по истине чудесен в таком живописном месте, не правда ли? – голос доктора Трагера спокоен и свеж. Бокал вина снова полон. Губы снова открыты. – Пино-Гри Ай-Даниль. – Любите сладкие вина? Я удивлен, – и хотя в жизни Альфред пробовал мало вин и чаще всего кагор, это не мешало изучить ему все сорта и методы их создания. И да, он часто лгал и порой неосознанно. – Нет лучше аперитива перед плотным и сытным ужином. Не хватает только… – в руке доктора появилось канапе. Ананасы и маасдам – чудесное сочетание. Доктор Йозеф поднимает бокал, - не хотите? – Вынужден отказать. Может быть позже… – Не волнуйтесь, все пройдет быстро и безболезненно, – Альфред поежился. Они оба хоть и искусные лжецы, но иногда пренебрегают своим талантом. В данном случае над ним насмехались. Альфред всегда осознавал границы своей жестокости. По крайней мере, думал так. Работа сделала его психику более гибкой, восприимчивой к насилию. Она словно заботливый лектор обращала внимание на каждую деталь, каждую слезу и каплю крови. Жар крематория въелся дымом в легкие, пеплом в кожу. Он пытал и будет испытан. Память – огромный забитый мусором ящик, который время от времени опустошают. Или создают целые дворцы, пользуясь мнемоникой, что делает разум более совершенным, но все также забитым подчас совсем не нужной информацией. Видимо, в жизни Альфреда как раз прошел тот период, когда свалка мановением волшебной и, как он догадывается, лекарственной палочки исчезает. Комнаты пахнут свежестью, а лучи солнца нежно пригревают поверхности диванов, кроватей и кресел в ожидании новых гостей. В этих комнатах больше не висят портреты сестры. – Вашу сестру ведь изначально звали не Анико, да? Наверное… Анвин? Или Амелия? Очень характерные имена, – улыбка доктора раздражала, но свое раздражение Альфред никак не высказал. Маленькие пташки никогда не грубят ястребам, в том случае если, конечно, не хотят стать поздним ужином. Собирать бумажки по комната несколько сложно, но кусок паззла рано или поздно найдется. – Её звали… её звали…, - озарение приходит так же, как и мимолетно уходит, не затронув струны души. Он не беспокоится. Имя лишь набор звуков, но… – Мою сестру звали Эбигейл. – Как корабль назовешь, так он и поплывет. Польза вместо радости. Вы так ненавидите отца? Скажите, Альфред, ваша сестра вернется домой? Или вы отправили её в места смерти ваших родителей? В отцовский дом? – хруст пальцев заставил Альфреда резко втянуть воздух и глубоко со стоном вдохнуть. Кожа покраснела, теплая кровь потекла по кончикам и медленно полетела в низ, ложась ровным кругом на мрамор. – Больно, – он снова глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Образ сестры всплыл на мельчайший момент и вновь разбился. – Вы не найдете мою сестру. Теперь она свободна и ныне будет жить так, где захочет. В любом случае, я ничего не знаю, потому что лишен большего объема памяти. Как вижу, это постарался не отдел зачистки. Теперь хрустнуло запястье. – Отрубая нам левую руку, Он говорит об очищении правды. “Отруби руку свою, как отрубаешь тьму души своей, дабы открыть внутри кладезь правды и всепрощения”. Откровение Первое, глава вторая, стих тринадцатый. Правда, которой мешает Дьявол. Но, как известно, да простят нам богохульство и иже с ним, дьявол лишь маска, обезличенное существо, коем бог прикрывает свои ужасные деяния. Или вы не согласны с этой трактовкой? – Открытые переломы, я вижу, ваш конек, – Альфреду тяжело говорить. Прокушенная от боли губа отдает металлом во рту. Боль имела разные значения для него: это боль сестры и ее разочарование, это боль родственников виновного, это боль испытуемого и боль от зачистки памяти. Каждая эта боль по-особенному горька и отдает кислым на кончике языка. Но у каждого свои вкусовые качества. И Альфред боялся боли, но еще больше ее ожидания. Эти моменты самые ужасающие, когда нож замирает на грани, давая клеткам насытиться адреналином, а потом резко падает вниз. Зрачок расширяется, человек делает глубокий вздох, и сердце останавливается на секунду, давая насладиться этим мимолетным временем душителю. – Я не требую от вас многого. Лишь то, что вы можете рассказать сами. Все это, – доктор разводит руками, – сделано вашим мозгом. Нужно только постараться. Ведь усилие не проблема. Рука вывернута в неестественную сторону. Альфред вжимается в кресло, стискивая подлокотники. Перед глазами замерцали яркие пятна. Он посмотрел на свою левую: торчащие белые кости с кусками связок и мышц, разрастающаяся лужа крови, в которой отражалось его скорбное лицо. Интересно, будет ли сестра думать о нем там... А Там он сможет думать о ней? Думают ли родители о них? Нашли ли успокоение в своей смерти. Альфред помнил, хотя старался забыть. Они не было образцовой семье ни тогда, ни теперь. Возможно, есть другой мир, где родители живы и все представлено по-другому, но Альфред не может вообразить. В его мире нет места им. В его мире нет места ему. Сестра смотрела со всех портретов печально и сожалеюще, и поэтому комнаты разума теперь пусты и мебель завешена пленкой, постепенной покрываясь пылью. Он обретает покой наружный, как обрел его внутри. Альфред поворачивает голову. Капля пота дошла до подбородка и достигла пола, смешиваясь с кровью. Поразительно сознание человека. Как и собственно память. Он помнит, как сестра качалась на маленьких подвесных качелях дома снова и снова, вверх и вниз… Кажется, что, спрыгнув, влетишь к далеких облакам птицей, устремясь за горизонт и дальше. В тот же момент вспыхивает картина, написанная сознанием и той же память. Видение. Фантазия. Альфред тянет руку к небу, а потом стремительно падает. Свет гаснет и вспыхивает солнцем у окна, где… На софе лежала Анико, облаченная в платье, словно сотканное из костра. Легкий румянец, умиротворение и спокойствие. Сон в летнюю ночь, насмешка над судьбой. Вдали переливается океан, кричат чайки, и пахнет солью. Ей, наверное, снится надежда, но… Страшный сон пришел именно к ним. Изображение становится ярче, наполняется красками, а потом внезапно комкается, уничтожается в порыве злости, сгорает. На его месте остается новорожденный ребенок. Наверное, именно так выглядела сестра. Чистая, невинная, беззвучная и покорная. Стержень ломается с хрустом. Альфред не может, не может… перед глазами меркнет, ему тяжело держать голову прямо. Доктор что-то вкалывает ему в шею. – Всего лишь лекарство. Оно вам поможет лучше соображать. Сосредоточьтесь, Альфред. Вам нужно искать лучше. Качели качаются вверх и вниз, снова и снова… Расправив крылья, птица улетает в холодные земли Исландии, чтобы умирать в снегах. Альфред почти никогда не проводил пыток. Чаще присутствовал. Приводил невиновных, убивал, сжигал в крематориях, но никогда не проявлял жестокости. Все это казалось лишним, ненужным для его дела. Просто исполни приказ и будь свободен. Конечно, в пределах допустимого. Иногда он думал, что все это своеобразная проверка работников. Служителями их можно назвать с натяжкой. Не преданы, не верят, не знают. Унылые, серые и пустые. Не улыбаются. Не грустят. Парадоксально и смешно. Свет режет глаза. Альфред пытается сконцентрировать на чем-то другом, но на языке застыли секретные слова. Когда его хотели перевести в отдел дознания или расследования. Хех, какое там расследование: сфабрикованные доказательства, свидетели из воздуха, порой скрывающие синяки и раны шарфами, да и сами судьи в своих черных, пятнами одежках выглядели очень грустными и огорченными. А некоторые улыбались уголками губ, не зная правды. Или просто не хотели признавать. Доктор занес руку с тесаком. – Я не скажу, так как не знаю. Вам не добраться до моего подсознания! – последние слова Альфред глухо прохрипел, сорвавшись на крик. – Чтож… Это ваш выбор. Я почти ни к чему не принуждаю, - лицо Йозефа исказила легкая гримаса разочарования вперемешку с ухмылкой. Альфреду было очень интересно, как за годы такой работы доктор до сих пор не утратил своей мимики и обаятельности. По крайней мере, иногда так о нем мечтали женщины в его отделе, пока не узнавали Трагера поближе. Мысли помогали Альфреду справиться с болью и действием наркотика. Очистится разум, будет чистым и тело. Один раз в документации перепутали место его практики, и Альфред был вынужден поехать в другой город по скоростной Транзит-линии. Города располагались далеко друг от друга, а дорога лежала в лесах, так что никто не волновался о зараженных. В любом случае, никто не сможет противостоять поезду со скоростью выше пятисот километров в час. Тот город ничем не отличался. Абсолютно. Даже люди были на одно лицо. Но такого, как доктор Трагер, там не было. Тот дознаватель делал все тихо, нерасторопно, механический голос из динамиков повторял вопрос ровно через десять секунд. Ни какого изящества, эстетики, разговоров. Просто настоящие средневековые пытки. Как оказалось позже, тот дознаватель сам раньше допрашивался и из-за немоты носил нейро-передатчик*. У него когда-то вырвали язык. Сам Альфред тогда исполнял грязную работу: рубил конечности, расчленял позже для крематория, выдирал зубы-ноги-кости пальцев, собирал кровь, иногда пилил или делал, что скажут. По приезду сестра в первый раз его не узнала. Тогда он еще долго пытался стереть себе память, но не мог найти нужный аппарат. В основном были только на кратковременную и чистильщик снов. – Доктор, я видел слишком многое, чтобы трястись от пыток или пугаться ножей и спиц, – Альфред чувствовал смертельную усталость последние годы: седина, проступившая намного раньше, вечная усталость и злость, любовь к теплым тихим вечерам без стояний по колено в крови. Огромный город требовал огромной защиты и чистки от преступников снова и снова. Сам став им, Альфред словно сбросил старый груз, спина распрямилась, шаги стали ровнее, а на лице наконец разгладились морщины. Стоило расправить руки и взлететь. Закружиться в вихре снега и листьев, взглянув в последний раз на землю. Да, он прав. Это его последний раз. Последняя попытка. – Альфред, послушайте… А хотя. Ладно! Вы помните свой дом? – в глазах доктора разгорелся интерес. Руки на мгновение положили тесак, но потом, схватив чашку, вылили на правую руку Альфреда. Каленое железо – самое худшее из возможного. Он заскрипел зубами. Боль, ворвавшись в мозг, создавала ворох пыльных воспоминаний. Вот он стоит напротив горящего дома. Огонь воет, пытается выползти, но не может, поэтому яростно тянет свои горячие руки к небу. Он стоит на холоде весь в сажи, сестра, неумело закутанная в пеленку, громко рыдает. У нее соленое скользкое лицо. В приют они попадают намного позже, чтоб там провести совсем немного времени. В том доме так же сыро и скользко, как дома на чердаке, и иногда пахло копотью. Приют тоже сгорел, хотя намного позже. Все рано или поздно сгорает. Его квартира, данная Церковью, наверное, хорошо пылала, и огонь так же тянул руки к небу, как и он когда-то в поисках милости. И снег падал, как раньше его друг с крыши высотного здания. А Анико уже ушла за горизонт, дальше от огня, от снега, от всего этого – дальше, чем простирается этот проклятый город. И самое главное – что ни он, ни она никогда не вернутся. – Мой дом... навевает много воспоминаний. Это не было прекрасным временем. Детство не совсем то, что представляют себе ностальгирующие старики. Упреки, бессонница из-за плача сестры, задания учебные, задания домашние… Вы ведь и сами все знаете. Как и этот, как и любой другой ответ. Все дороги идут к одно… Ааах! Нии...чего. Тесак срубил по локоть. – Терпимо? – доктор Йозеф участливо поинтересовался и широко улыбнулся на кивок Альфреда. – Отлично-отлично. Ну как там, в теплом отцовском доме? На секунду Трагер сжалился и поднес стакан с водой к его рту. Альфред жадно тянул воду, огромными глотками, так, что она стекала вниз, смешиваясь с кровью от ран. Болью холодным несокрушимым потоком залила сознание. Альфред сильнее стиснул зубы, прошипев несколько ругательств, и глубоко вздохнул. Нужно сохранить равновесии, стерпеть, заставить себя молчать и так же молча умереть. – Там было горько, пахло иногда порохом или мускатным орехом. Отец любил охоту, а мать булочки с пряностями. Задний двор у нас порос бурьяном и прочими сорняками. Мы с отцом часто ругались из-за газона. Вырывать сорняки я не собирался ближайшие лет… Очень долго. То место, где мы жили, с трудом можно назвать городом. Людей не так много, да и школ было всего две. ЕВА для жителей была всего лишь сказкой, о которой каждый день вторят телеведущие. Не больше. Трудно понимать горе, когда сам его не испытывал. Те люди верили в собственный рай и не хотели уходить. Мысли о доме приносили горечь и сожаления об утрате. Маленький облачный замок сдуло штормом, внезапным и беспощадным. Анико… Нет, Эбигейл была маленькой беззащитной девочкой со своими мечтами и стремлениями, как и он сам. За долгие годы труда его любовь превратилась в поклонение и тщательную защиту. Альфред старался сдерживать постепенно накапливающийся гнев и отчаяние, и с каждым разом все чаще срывался. Но после стирания памяти он чувствовал как никогда легкость и облегчение. Смерть не страшила как прежде. – Я свободен, доктор. Впервые в жизни я не завишу ни от Церкви, ни от государства. Моя служба вам окончена. Лицо доктора исказилось от гнева. Улыбка превратилась в злобный оскал, а глаза сузились в мелкие щелки. Трагер взял молоток и гвоздь желтоватого цвета. – Что ж, добрые методы кончились. Преступаем к последней фазе. Стоит испытать новую модификацию. Смотрите, Альфред, это гвоздь, выплавленный из сплава Аg720... Он не боялся. В конце концов Альфред это заслужил. За все года его учебы, развития и становления в отделе допроса и розыска, за все измученные и сломанные жизни… Он должен за все ответить. Аппарат стирания памяти – очень мощная и надежная вещь. Если он стер себе память, то никто не доберется до истины. Гвоздь медленно раздрабливает колено. С каждым ударом молота голос рвется и падает с высоких нот до хрипа. В глазах мутнеет и в ушах звенит, его трясет. Альфред задыхается от боли, пытаясь совладеть с собой. Трагер улыбался, и его жуткие по-мертвецки бледные губы отдают зловонием удовольствия. Все вокруг покрывается трещинами, надламывается, дробясь и рассыпаясь. Свет в витражах быстро гаснет, сменяясь тьмой и кровью. Огромный маятник словно экскаватор-драглайн со стальной гирей рушит несущие стены. Тьма и злоба и заливают пол из трещин, дыр и пробоин. – Вы все упрямитесь? Зачем? Что вам стоит сказать несколько букв? И станет намного лучше. Поверьте, – слова разбились в глухую стену разума. Мысли Альфреда кружат в дьявольском хороводе. Он пытается стерпеть и очнутся, но хрип – последние силы. Пенаты, подарив ему венок, забыли обрезать шипы и злорадно хихикают в темноте. Альфред судорожно вдыхает, ожидая продолжения. Боль скручивает в тугой канат как тело, так и разум. Другой гвоздь и другое колено. Дыхание остановилось. – ВЫ! Из-за таких как вы государство и разваливается! Вы рушите его своим нежеланием достичь общего блага. Подвергаете опасности многих людей, заставляете усиленно работать армию и полицию! Противные мерзкие тараканы, не несущие никакой пользы! Что вы, что сопротивление никогда не знаете меры и логики. Бесполезны. Безумны. Вы! Рушите! Все! – гнев вырвался из доктора Трагера массивным смерчем, уничтожающим все вокруг. – Вам никогда… меня… не понять, – глубокий вдох. Говорить становилось с каждым разом тяжелее. Последние мгновения будут очень долгими. Но и смерть никогда не бывает легкой. – Сепаратисты преследуют определенные идеалы, на которые Церковь наплевала. А вы сидите здесь, забившись в клетку и ничего не понимая. Может, я и забывчивый дурак и идеалист, но истинная преданность Церкви – чистое безумие. К слову, я никак сам бы не смог организовать побег сестры. Но, как говорится, эта тайна уйдет со мной в могилу. – Значит, вот как. Посмотрим. Подсоединив два зажима к гвоздям в коленях, доктор натянул перчатки на руки Альфреда с какими-то электродами. Обрубки несильно жгло. Он почти потерял чувствительность. – Морфогенетический проектор как раз создан для таких целей. И хотя все могло пройти безболезненно, вы выбрали совершенно иной вариант. Диоды на перчатках быстро замигали. Мелкий чемодан, к которому вели провода, засветился красными огоньками, холодный механический голос начал отсчет. Десять, девять, восемь… Доктор надел специальные очки и снова заулыбался. Что ж, хоть чье-то душевное состояние пришло в норму. Один… Его сильно затрясло. Словно разом в каждую клетку тела втыкнули по паре иголок. Запахло горелой плотью, повалил дым. – Не волнуйтесь, такой маленький разряд не убьет вас, но память освежит. Альфред, вы любите щекотку? Я надеюсь, что да. Скажем так, в прошлом это было смертной казнью, а несколько случайно выживших из-за неисправностей писали, что по ощущения пытка казнь напоминает щекотку. Хотя под таким током мозг отмирал мгновенно, но я буду крайне осторожно. Или вы сомневаетесь в моем профессионализме? – он не слушает. Альфред как будто попал во мнимый вакуум. Нет звука, нет чувств, не мыслей. Как молотом по голове. – Я. Ничего. Не. Скажу. Кровавый кашель забил горло, не давая вдохнуть. Мокрые от пота волосы дурно пахли. Горло саднило. Хотя, пожалуй, Альфреда оно особо не беспокоило. Он больше не скажет ни слова. Видя, как Трагера трясет от злости, он попытался улыбнуться, но губы смогли лишь изобразить мерзкое подобие. – Вы… – на секунду доктор потерял самообладание, скривясь в отвращении, но потом снова оделся в выдержку. – Похвально-похвально. Но ваше упрямство ни к чему не приведет. Повторим. Включит аппарат поглощения. Альфред вытянулся в тонкую струну, готовую порваться. Мысли о сестре сами проявлялись в голове. Прошлое, настоящее, снова прошлое. Доктор Йозеф внимательно наблюдал через аппарат, пытаясь найти нить к истине, но в мешанине образов было нельзя ничего понять: дом, сад, побои, отголоски боли и страха, уважение и смерть – из подсознания выуживалось самое тайной, но все не то. – Усилить напор. Еще немного, – аппарат пискнул красным. Механический голос холодно отрапортовал: « Увеличение действия морфогенетического протектора может разрушить мозг пациента. В данной операции отказано. Для продолжения нужны права администратора.» Трагер рассержено стукнул кулаком по столу. – Код синий. Прошу разрешения на продолжение операции. Загорелся зеленый диод. Через динамики пришел ответ: «В доступе разрешено. Продолжение операции продолжится через три… два… один…» Эта маленькая передышка почти ничего не дала Альфреду. Сам он уже потерял волю над организмом, постепенно разваливающимся от тока и пыток. Почти все мышцы отказали, слабое дыхание привело к кислородному голоданию. Он был на грани обморока, но доктор, конечно, не позволит ему такой радости. – Еще немного… Потерпите, Альфред, я почти достиг вашего подсознания. Все эти машины, роботы, компьютеры… Их прототипом был человек. Наши системы похожи. Еще немного… Внедряясь в глубины сознания, доктор Йозеф был вынужден переживать то же, что и сам Альфред когда-то. Боль, страх, ненависть, ярость и ревность, алчность и вспышки гнева. Маленькие светлые моменты вспыхивали свечками и сразу гасли. Доктор был все был все ближе и ближе к главному. Картинки мелькали перед глазами, сменяясь одна за другой. Еще немного, и он рукой дотянется до истины… – Вот! Найдено! Отключить аппарат. Доложить командиру. На сегодня все. Завтра выпишу премию всем присутствующим. Это прорыв в расследованиях! Комната погасла. Доктор Трагер встал с кресла и вытянулся. От долго пребывания в виртуальной реальности все мышцы затекли и сильно разболелись глаза. Альфред находил в глубоком обмороке. Йозеф махнул операторам, чтобы поторопились. Те забегали, что-то забормотали по телефонам и принялись стучать по клавишам. Доктор внимательно осмотрел пациента, ожидая медиков. Подбородок и воротник в засохшей крови от кашля, множественные синяки и скорее всего полная или почти полная потеря функциональности конечностей, повреждения головного и спинного мозга. Но это так, предположения. Хотя если поработать с телом с помощью роботов… – Все после. Увозите его в центр анабиоза и заодно подлечите немного. Я займусь им позже… А теперь, господа, время праздника! Доктор поднял бокал с шампанским и улыбнулся. Все складывалось как никогда лучше.