Gospel im Feuer

Стук колес. Лязг паровых механизмов. Жар печей, опаляющий кожу. Тряпки, пропахшие пылью прошлых времен. Еще несколько часов назад Анико знала, что умрет. Это откровение как вспышка света возникла в мозгу и так же угасла, оставляя свой темный осадок. Сомнения и страхи – лучше средство паники. Только тот, кто смертельно болен, может понять мимолетность жизни, что каждый ее миг бесценен и не повторим. Жители Города не ценили этой красоты, не обладали знанием смерти. Когда каждый может пойти в центр и сделать омолаживание, старость становится мифом, картинкой в фильмах былых времен. Только вирус ставит все по своим местам. Впрочем, как и всегда. Если она здесь, а где это “здесь”? Неважно, пока неважно. Её брат сдался, а, значит, скорее всего, уже мертв. Или будет. Альфред создавал точные и хорошо продуманные планы, но никогда не включал в них себя. А она всегда терпела поражение в играх с экономическо-политической частью. Поезд тихо пыхтел, непривычный запах дров и хвои, треск и гарь. Глаза слезились то ли от усталости, то ли от собственной незначительности и бессилия. Сожаление заставляло сердце биться чаще, разрывая грудную клетку. Глубоко вдыхая, Анико пыталась успокоиться и начать думать. Тяжело. Отчаяние обманчиво ласково шептало о прекрасном сне и отдыхе. Во внутреннем кармане шуршало письмо. Моей сестре от мертвого брата. Да, брат все знал и спрашивать не собирался. Как и идти с ней. Не прощался, боялся не отпустить, не упустить. Трудно потупить вздох детской обиды и злости. Так правильно, - сказал бы брат. Все смешалось в сознании. Повстанцы, бег и снотворное. От нее что-то хотели или нет, она не помнила. Восстание вряд ли вспомнит о больном, умирающем человеке, а вот брат… Он работал на отдел расследования, и Сопротивлению точно понравится и понадобится вся та информация, что знает брат. А он по возможности и ради нее рассказал все, что мог вспомнить. Аппарат памяти выворачивает мозг наизнанку, заставляя рассказывать абсолютно все, что было. Только ему в противоположность стоял стиратель. Оба аппарата были очень дорогими и редкими. Но, по мнению Анико, и та, и другая сторона могли их позволить. Анико очень плохая. Ненависть к самой себе заставляет до боли сжимать кулаки, течет по вена и артериям в каждую клетку тела, отравляя разум и сердце. Её психологическая устойчивость под угрозой. Анико кривится от собственной слабости и рвет письмо. Мелкий прыгающий почерк то и дело меняется, становится больше, выше и резко уходит вниз. Брат не ладил с чистописанием, да и отчеты требовали скорее быстроты, чем аккуратности. Так он сам говорил. Интересно, что он думал, когда писал? Горькая усмешка. Губа снова треснула, и на языке появился чуть ощутимый вкус крови. Ее волосы срезали под нож. Жаль. Брату нравилось. Чувства и мысли скручивались в отвратительный желчный клубок жалости к самой себе и самоистязанию. Глупо и малодушно для нее. Что ж, она никогда не отличалась особой силой. Два листа приятно пахли кофе, едой и чем-то еще неуловимым и знакомым. Анико внимательно читала, стараясь запомнить каждое слово, каждую букву, впитывая пролитые на бумагу чувства как губка. Когда давно я пообещал, что всегда буду защищать тебя. И хотя я часто его нарушал, я старался только для тебя. Наш последний разговор закончился плохо. Извини за тот случай. Я в отчаянии, и, пожалуй, это был единственный выход. Я пойму, если ты меня возненавидишь или уже возненавидела. Я был так редко с тобой. Ну, надеюсь, что ты простишь меня. Это все, что я прошу. Скорее всего, я уже мертв. В любом случае, чтобы я не делал, я делал для тебя, Анико. И вся та злость, скапливаемая мной, лишь защита от всех тех дел, что творит церковь. Я бы хотел повернуть время вспять. Мы… так много потеряли. В любом случае, это мой осознанный выбор. Не возвращайся. Этот старый поезд - почти реликвия, и билет только в один конец. На одного. Я хочу, чтобы ты знала. Я всегда любил тебя. У нас было много прекрасных дней, несмотря на мой характер. И не было дня, чтобы я не жалел. Наверное, все это расплата. Но, впервые, я не колеблюсь. Поэтому я понимаю твои чувства. Злость, обида, гнев. Но, пожалуйста, вытрави их. Сейчас не время предаваться апатии и жалости. И с этого момента и до конца я хочу, чтобы ты обещала быть хорошей девочкой. В конверте есть еще один лист с кодами и картой старого медцентра по борьбе с ЕВА. Там до сих пор есть образцы сателлита. Вколи его. Это моя последняя просьба. Что ж, это письмо стало слишком длинным. Давай прощаться. Через час все воспоминания за эти пять лет уничтожаться. Они не смогут найти тебя. Я чувствую себя ужасно. Как предатель. Мне пришлось рассказать Им все. Но это стоило того. И твоя жизнь стоит гораздо больше, чем я рассказал. Обещай, что не будешь делать глупых попыток умереть! Хоть я и не спрашивал твоего решения. Я не могу заставить тебя помнить обо мне, но, пожалуйста, не забывай. Я сделал так мало, и так много хотел бы сделать для тебя, Анико. Ты дала мне больше, чем кто-либо еще. Вот поэтому я прошу тебя жить для себя. Делай, как пожелаешь, Анико. Анико… будь счастлива. Брат всегда был таким. Злым, рассерженным, горячим в спорах и заботливым при обстоятельствах. Не умел извиняться и прощать. Не верил никому, кроме нее, и кусался, словно цепной волк. Работа перекраивает людей на свой лад. Брат часто смотрел на Анико своими горящими болезненными глазами как безумец. Особенно страшно было ночью приходит на кухню за водой, а он сидел в маленьком облачке света лампы и заполнял документы. И смотрел. Внимательно и пылко. Выжигая страх и волнение. На долгие годы на его лице отпечатались угрюмость и боль, омерзение и страх. Альфред боялся за нее? Зачем? Рак не надо бояться. Его надо просто принять как неизбежное. Как она приняла и ЕВу. Странный вирус с библейским именем. Анико далека от науки в полном ее смысле, а чтение из архивов мало чем помогло бы. Полная информация, конечно же, закрыта. Его злость перетекала в уныние, закрытость, молчаливость. Анико так и не поняла, что именно сломало тогда брата: смерть родителей, жестокая работа, ее рак или вирус. Или все разом. Когда она рассказала Альфреду о кровавых гематомах на спине, тот сразу понял. И заперся в комнате, круша и ломая все на пути. Высокая и прочная дамба разума наконец была сломлена огромной волной отчаяния. Время сложить оружие и встать на расстрел. Глаза брата смотрели с болью и непониманием, как будто она стала предателем. Но по сути оно так и было. Когда идеалы рушатся, рушится и сам человек. Стравливание глубоко грызущей вины, долга, как братского, перетекшего в отеческий, так и служебного, противоборство морали и приказов, правды настоящей и навязанной – все это приносило нестерпимую боль, разрывало Альфреду сердце. Он никогда не говорил, но пять лет назад его “повысили”, перевели в нижние этажи к дознавателям – если говорить проще, то к карателям и палачам. Вечный розыск сепаратистов и баз восстания, неполадки в щите, вспышки за границей города вируса, ужасные твари, которых тоже надо истреблять – допросы, допросы, допросы. Любая информация была важной и тщательно отсеивалась по секторам в Мортемкрат, в высокие башни, принадлежащие Люксии Витае и её медицинской корпорации, в органы защиты и информационной безопасности жителей, чья задача была отсеивать и передавать материал в СМИ. Конечно, самым ужасным являлся Мортемкрат, который, как говорил Альфред, являлся одновременно и защитой жителей от преступников внутри Города, и охраной границ от посягательств зараженный и потомков тех, кто когда-то давно отказался подчиниться новой власти. Она видела это здание лишь издалека на миг и сразу отвернулась. Слишком тяжелое впечатление производил Мортемкрат – массивное многоступенчатое здание из черного мрамора, разделенное на три отсека ввысь и окруженное стеной с дозорными башнями по углам. Здание словно поглощало каждую частицу света от любого источника: фонари, окна жилых домов и огонь людских душ – и неумолимо затягивало, звало войти. Один раз брата направили туда передать лично документы, его встретили служащие в черных плотных одеждах все на одно лицо и проводили. Три уровня защиты с постами, внутри идентификация через специальную программу и дезинфекция, проверка, еще раз проверка. Все это так мрачно, гнетуще, как если бы брат шел на похороны. После Альфред рассказал, что внутри все тоже облицовано черными матовыми панелями, глухой белый свет, во многих помещениях нет окон, разговоры почти не слышны, иногда используют язык глухих, получают, проверяют и пересылают данные по планшетам и еще много того, о чем брат умышленно промолчал. Анико чувствовала. Отдел, где работал Альфред, косвенно принадлежал Мортемкрату, но правила не были таким строгими. Точнее они просто были другими. Отдел допроса и розыска служил для получения данных о внешних угрозах, то Мортемкрат тщательно следил за любыми волнениями в Городе, устранял политические интриги и заговоры, хранил и обрабатывал полученную из отделов информацию, чтобы потом соединить в общий блок с отдельным номером. После чего оттуда высылают отряд для устранения или, что являлось синонимом, уничтожения угрозы. Если проблема находилась за границей Города, то вызывался специальный Красный отряд. Говорят, что там работают модифицированные солдаты. Но это только слухи. Альфред не часто что-то рассказывал, и редко его новости были веселыми. Из окна Город всегда, казалось, наполнен до отказа счастьем: яркие флуоресцентные голорекламы, развлечения на любой вкус, частые праздники и парады, выступление канцлера, заседания Сената по тому или иному важному общественному вопросу, раскидистые парки и сады – но среди них всегда находилась та черная точка, клякса, рушившая идеал. Она, её безумный брат и мнимая утопия – отвратительная изнанка, плата за покой и незнание. Многие, скорее всего, никогда особо не интересовались политикой после эпидемий, а новое поколение было воспитано в духе особых людей. Новое! Те, кто воплотит мечты правительства в жизнь, сотрет все ошибки и провалы! «Новые люди – новое будущее! Давайте откроем двери к счастью!» – лозунг для мечтателей и неумех. Брат всегда говорил, что человечество похоже на тупую устаревшую машину. По образу и подобию… Пытаясь остановить разрушение, выполнить свои заданные функции, оно не сдается, даже не думает угасать, барахтаясь в био-цифровом сепсисе. Отвратительно. Мерзко до глубины души. О идеалы, о мысли! Весь паззл в голове – лишь набор разных деталей, данных каждым встречным с пожеланием лучшего. Но для кого? Анико уже очень давно запуталась в своих целях. Да и были они «своими»? Или так же, навязанные кем-то? Анико никогда бы точно не сказала, что именно сломало ее: депрессия, осознание своей беспомощности, разочарование в идеале системы и жизни в Городе, действие вируса на мозг или еще какие-нибудь мелкие и незаметные детали, которые лишь подталкивали к размышлениям. Она со всей силы дала самой себе пощечину. Нельзя расслабляться! Внимательно еще раз перечитав письмо, Анико изучила карту, где крестиком отмечен маленький городок – Кемпшир. На обратной стороне была карта города – тоже отмеченная крестиками – вся исписана надписями и сносками. Через несколько часов поезд остановится, вся та мелкая старая автоматика выключится, но для большей уверенности Анико её доломает. А пока нужно составить план. А здесь все просто: сидеть тихо и выживать. Еда там вроде еще оставалась, в медцентре точно. Рядом указаны ветряки и заповедник с рекой, а, значит, есть съедобные животные и рыба. На словах все звучит утешающе просто, но жизнь совсем другая, и от этого становится еще больнее. Она попыталась сдержаться, усиленно заглатывая обиду, но не смогла. Даже пару раз покричав в рюкзак. А раньше помогало. Брат бы назвал это взрослением. Что человек становится человеком через страдания, преодолевая каждое и становясь сильнее, не ломаясь под градом причин и обвинений, не жалеет и не придается самоистязанию, а выживает. Но Анико всегда относилась к этой концепции скептически. Люди становятся жестокими, вымещают свой гнев и злость на других, замыкаются. Ненавидят. И она ненавидела. Каждого из прошлого и каждого из будущего. Все должно было быть по-другому. Стремление к сказкам разве запрещено? Разве никто не хочет жить в покойном мире без убийств и “случайных” смертей? Разве могут тысячи тысяч людей просто так погибать от болезни? Лекарство можно найти. Нужно. Но власть не заинтересовано в нем. А что может сделать девочка против власти? Ее собственная Власть действовала лишь в квартире, маленькая и незначительная. Пфф, управление техникой! Власть! Смешно. Сейчас, обретя мнимую свободу, она властна над каждым и одновременная находится полностью под контролем. И это заставляло её трястись в бессильном гневе. Шум грома отвлек Анико. Отодвинув задвижку и со всей вилы дернув дверь, она взглянула на небо. Темный тяжелые тучи разрезали молнии, рокот грома гневливо пронесся мимо, не задевая Анико. Беспросветная стена дождя заслонила поезд от посторонних глаз. Высились темно-зеленые ели, молча качаясь от порывов ветра. Поезд набирал скорость, несся мимо леса, не отвлекаясь ни на ливень, ни на гром, неуловимо свистя в духе старого времени. И, находясь на краю, Анико чувствовала, что все случившееся неизбежно, что сам человек мал и ничтожен, но не погибает вот так, осмысленно прощаясь с жизнью. Брат сказал бороться. Она исполнит его последнее желание. Шквал ветра резко двинул дверь, и та с треском захлопнулась. Растрепанные волосы как назло лезли прямо в рот. Анико, чуть помедлив, подергала за ручку железной дверь отделяющий ее от центра управления. Железная дверь со скрипом поддалась, и оттуда пахнуло затхлостью и старым временем. Машины, вышедшие из строя лет пятьдесят назад. Табличка с мелким почерком «Не радиоактивно». Осторожно ступая, Анико разглядывала кабину, которую видела только в книжках. Огромный аппарат с энергобатареями занимал половину пространства. Три датчика температур, тепла и потребления энергии, стабилизаторы, чувствительные к каждому отклонению, множество кнопок и рычагов, способных регулировать скорость и расход топлива. Система, не требующая пилота, но в то же время настолько хрупкая, что мельчайшая поломка ведет к краху. Все это смотрелось как-то неправильно, словно разрезав время, стоял уменьшенный паровой котел, а рядом эти машины для устранения любого возгорания. МайсКорп. Какая знакомая надпись на мешках. Хм, забавно. Искусственное прессованное топливо, которое обычно использовалось для каминов где-нибудь внизу, в канализациях, либо намного дороже вариант на последних этажах. Собственный камин – это очень… Она никак не могла подобрать слово, охарактеризовавшее бы положения того человека, кто бы решил построить себе камин. Редкое удовольствие. Но здесь, конечно же, был его самый дешевый аналог. Стоило бы ей подняться на крышу поезда, и глаза бы сразу стали болеть и слезиться, да и вдохнуть крайне тяжело этот едкий черный дым. Но запаха не было. Только у дорогих аналогов был запах дров или чего-то похожего, создающего какой-то свой уют и теплоту в душе. Анико знает. Когда-то она видела такой камин у бывшего друга Альфреда. Но это было давно. Поезд остановился глубокой ночью. Дальше следует идти самой. Если верить карты, то идти, как минимум полдня, может больше. К рассвету она дошла до развилки. Ей повезло, что надписи на указателях еще не стерлись до конца. Кемпшир в правой стороне. Идти еще пятьдесят километров. Всего-то лет семьдесят назад еще до войны, до вируса, до становления Церкви города выглядели нереально, воздушно и легко. Свободно. Те огромные многоэтажки сейчас просто карлики. Одинокие и разрушенные временем. Деревья возвращали себе землю, природа ждала и дождалась. Заброшенные города, заросшие длинные дороги с многочисленными ямами, брошенные машины, коляски, редкие все еще летающие по небу пакеты. Когда в городах не просто жили, а как-то даже радовались. Сейчас Империя представляла огромную систему безымянных простирающихся на многие тысячи километров Городов, роботизированную и почти полностью контролируемую. Кемпшир оставили где-то лет двадцать пять назад после еще одной волны заражения и возведения Стен. Плазменные силовые поля, закрывающие Города от беженцев, потерявшихся и просто вышедших за поле. Они угроза, потенциальные зараженные, как физически, так и умственно. Какой идиот добровольно уйдет из Города? Встретить свою смерть? Семь часов утра. Лет в двенадцать или в тринадцать Анико увлеклась VR-играми. Разные шутеры, гонки, фэнтези и прочие игрушки, на которые только хватало фантазии. Беготня с орудием наперевес, длинный посох, увенчанный альмандином*, магия и фантастика, далекие миры и Земля, окутанная мифическими растениями и животными. Те несколько лет принесли отдых в жизнь Анико, позволили ей отдохнуть от борьбы с болезнью и отчужденностью брата, который с удовольствием составлял ей компанию, когда не был занят по работе. Это было редко, но было! Осень. Затяжная, обворожительно обволакивающая своим холодом и печалью. И незаметно приближающая зиму. Костюма хватит ненадолго. Может, неделю, может, больше. Когда батарея сдохнет и подогрев закончится, он будет лишь обременять. Но, скорее всего, в той больнице еще остались радионные розетки хотя бы старого типа и прочие инструменты для дозарядки, так что морозы не будут особой проблемой. Кемпшир встретил её с холодными зловещими объятьями огромного кладбища, казалось бы, заминавшего полгорода. Черные могильные плиты шли тесными рядками, изредка проскакивали кресты и полуразрушенные статуи ангелов, чьи лица со временем потеряли былую духовность и смирение. Здесь царила смерть. Впервые в жизни Анико поняла, что рассказы о повсеместном запустении и разрухе – жестока истина. И, скорее всего, все отступники, ушедшие из Городов, давно мертвы. Ничто больше не казалось игрой. Вдалеке завыли дикие звери, учуявшие добычу. Но эмоции бурлили в голове, оживляя забытые картинки из документальных фильмов. Пестрые облезлые вывески превращались в яркие движущиеся заставки, грязные пыльные улицы, усеянные костями, наполнялись призраками со своей мимикой, одеждой и мыслями. Все оживало в глубинах сознания с должной фантазией. Кое-где старые разбитые окна сменялись на новые прозрачные, витражи зарастали не плющом и вьюнками, а новыми красочными прожилками, появлялись палатки с вкусно пахнущей едой, газетчики и рычащие машины. Вывески, работающие на электричестве, со скрежетом включались и приятно подмигивали, предлагая абсолютно все. Но город – все равно могила. Абсолютно каждый город. Любопытство жгло изнутри, искушая, очаровывая манящей доступности информации. Протяни руки, возьми, сделаю шаг навстречу… Отражение в разбитой витрине исказилось, вытянулось, усмешка превратилась в хищный оскал. Впереди её ждал старый торговый центр. То, что нужно. Пыль, старая листва, затхлость и заброшенность. Она насторожилась. Нужно помнить, что диких собак и волков здесь никто не истреблял, а поживиться найти они все еще могут. В обычных магазинах одежды были какие-то цветастые тряпки сомнительной прочности и со странными рисунками и кроем. В таких на открытой местности ее сразу же заметят, хотя кому замечать? С другой стороны, лучше хорошая страховка, чем разовое удовлетворение своих мелочных потребностей. В углу притаился маленький армейский магазинчик, на склад которого остались специальные герметичные пакеты. Припоминая историю, Анико внимательно рассмотрела их. В то время они считались чем-то ненужным и невероятным, а сейчас сплошь и рядом, но более аккуратные, легкие, экологичные и прочее. В одном оказались свободные темные штаны, состоящие почти из хлопка. Ткань более жесткая на ощупь, чем её костюм и плащ из неосинтики, но скорее всего намного менее прочная. Значит, ее городская одежда останется лежать до зимы в полном составе. Впрочем, в этом есть и положительные стороны. Найдя подходящую куртку из другого странного материала и обувь, Анико широкими шагами направилась к карте торгового центра. На ней ровно по середине был отмечен книжный. А потом уже в туристический этажом ниже. Магазин встретил ее серостью роллерной решетки. Что ж, можно войти и через витрину. Здесь была особая атмосфера знаний и безмолвия, которую уже долгие годы источали книги и журналы. Столько бумаги она никогда в жизни не видела. Хотелось пробежаться, прочить каждую страничку, пролистать все, до чего дотянутся руки, но Анико не собиралась тратить время. Она искала определенную вещь. Газеты. И они были, старые, пыльные, но не съеденные плесенью, не выброшенные на улицу, а кем-то сохраненные в подсобке для послеобеденного чтения. Их заголовки кричали красным по белому, желтые листки неохотно переворачивались, не желая скрывать первую полосу. Анико читала и не верила, потому что написанное казалось чистейшим абсурдом, безумием. Война, эпидемии, химическое и биологическое оружие с узкой направленностью… Политика, пропитавшая планету кровью и смертью. Союзы одних стран против других, пакты о мире, ненападении и прочее – коварство, обман и двойная игра. ЕВА не кара небесная для человека. Человек сам себя назначил приговор и привел его в исполнение. Она усмехнулась. Маленькие замки из песчаника рассыпались, а правду никогда не скроешь полностью. Анико почувствовала себя круглой дурой. Да, именно так, люди – сборище дураков. Смех маленькой волной расплылся по помещению. Её глаза остались сухими. Оставив размышления на потом, она отключила мозг и бездумно собирала рюкзак: посуда, походная плита, еще немного сменной одежды и пара бутылок полусладкого вина. Об этом напитке она читала из общественных архивов. Многие старожилы писали, что новый аналог очень похож на настоящее, но все же не то. Впрочем, сейчас это не особо важно. Воду еще найти надо. *** Она сидит на стуле, а рядом на железном подносе лежит шприц с так называемым лекарством. Почти. Пара лет или наоборот – Анико лениво размышляет над своим сроком. Яд медленного действия. Самоубийство для неуверенных. Тяжело вздохнув, она со всей силы вкалывает в шею. В любом случае, она мертва. Нет ни бодрости, ни энергии, осталось лишь пустота. Кажется, доктор называл такое состояние депрессией. Озноб и обильный пот, которые придут через несколько часов, результат действия или вируса, или ломки без лекарств. Анико знала и про тонизирующие вещества, и про таблетки, повышающие настроение и внимательность. В Городе должен трудиьтся каждый по мере своих сил. Трудится и трудится, снова и снова. На общее благо. Новые люди делают новых людей. Круг замыкается, образуя огромного фарфорового змея. И когда он разобьется, то поглотит всю землю своей тьмой. И имя этой тьмы – человек. Но сейчас она была свободна. И способна выбирать сама, что делать, а что – нет. В медцентре тепло, есть сублимированный паек и вода. Автономные морозильные камеры работали от солнечных батарей и ветряков, находившихся за городом на северо-востоке. Чудом работали. И вместе с тем она почувствовала себя такой же старою рухлядью, неспособной нормально работать, надрываясь и хрипя в попытках получить чуть больше положенного. Но ветряки не атомные станции, а морозильные камеры медленно, но верно угасли бы. Шторм придет и сюда.