Адские машины желаний доктора Готтлиба +85

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Тихоокеанский рубеж

Основные персонажи:
Германн Готтлиб, Ньютон Гайзлер
Рейтинг:
R
Жанры:
Психология
Размер:
Миди, 108 страниц, 22 части
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Огромное вам спасибо за них.» от Душка Адольф
«Лучшее из лучшего» от Refling
«Это просто шедеврально!» от AS33-NG
Описание:
— У нас с самого начала не было шансов. Ты вообще знаешь про первую парадигму пилотов?
— «Входи в дрифт пустым»?
— Нет, Ньютон, не это. Я говорю о той, которая гласит: «Нервная организация пилота егеря должна быть чуть сложнее, чем у ланцетника, но не очень сильно». Человек с мозгами не в состоянии пережить вторжение в собственную голову.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Эпилог

14 июля 2015, 10:32
Тендо Чои посмотрел на море, и на секунду ему показалось, что море посмотрело на него.
Водяная гладь блестела, как хорошо начищенный таз, и то и дело шла мелкой золотой рябью от лёгких порывов ветра.
Ветер был холодным, а камни — гладкими и нагретыми.
Больше, кроме камней, выброшенного на гальку плавника и ещё Каллисто, вставшей на якорь в крошечной каменистой бухточке, на маленьком острове не было ничего.
Море размеренно лизало камни прямо под его ботинками. Оно было неуютным и великолепным. Тендо поёжился. Пахло солью и йодом, и немного — рыбой.
Ньютон Гейзлер легко подтянулся на руках и сел на высокий валун рядом с ним, вытирая пальцы промасленной салфеткой. Запахло свежим машинным маслом.
— Вспоминаешь? — тихо сказал он.
Тендо кивнул. В конечном счёте, на всех переживших войну океан до сих пор наводил мрачные мысли. У всех были свои мертвецы. Но сейчас, в низком вечернем свете, не было ничего красивее океанской глади.
Они помолчали.
— Ему дали премию мира, — сказал Ньютон, — нобелевскую премию мира. Ну, в целом, понятно за что. Но ты представляешь.
— Какой удар, — покачал головой Тендо.
Маленький камешек прилетел из ниоткуда и угодил Ньютону между лопаток.
— Ай, — сказал Ньютон, — попал.
— Мастерство не пропьёшь, — сказал Тендо.
Они помолчали ещё.
Ветер переменился, и потянуло костром и чем-то крайне аппетитным.
— Очень есть хочется, — грустно сказал Ньютон.
— Скоро ещё? — спросил Тендо.
— Полчаса, — отозвался Ньютон, — и это как минимум. Правильный буйабес не предполагает спешки. Но возможно, я раньше рехнусь от голода.
Он потянул носом воздух и обернулся.
— Перец, — сказал он, — и лавровый лист. Лавровый лист я, конечно, забыл, но на Каллисто точно был перец. Германн, прекрати лежать, ты уже целый час лежишь, сходи за перцем.
— Я уже сходил за солью, — сказал Германн, не открывая глаз, — и ещё отдельно за вилками, и потом ещё за газовой зажигалкой. Это неуважение, в конце концов.
— К человеку, удостоенному нобелевской премии мира?
— Ко вселенной. Я всеми силами стараюсь сохранить уровень энтропии как можно более низким, но везде, где появляешься ты, тут же возникает её локальный максимум.
— Бесится, — уважительно сказал Тендо.
— Ничто не может быть унизительней для тех, кто удостоен великих почестей, чем неустанная забота быть восхваляемыми по пустякам, — сказал Ньютон, — Ларошфуко, конец цитаты. Он полагает, что заслужил нобелевку по физике, поэтому и бесится. Эй, Германн, я привёз тебя сюда отдыхать, и ты у меня таки отдохнёшь. Сходи за перцем.
Германн сел, прикрывая рукой глаза и отчаянно пытаясь проморгаться.
— Тёмные очки бы решили проблему, — сообщил Ньютон.
— Ну уж нет. Ты представляешь, как я выгляжу в тёмных очках.
— И очень круто выглядишь, — сказал Ньютон, — уж точно круче, чем когда ты постоянно всё делаешь с закрытыми глазами. К тому же, мы могли бы поискать тебе какую-нибудь очень, очень, очень старомодную оправу. Ай. Прекрати в меня кидаться.
Тендо засмеялся.
— Если бы у меня была искусственная сетчатка, — возмущённо сказал Ньютон, — я бы сделал к ней контакты, чтобы можно было сёрфить в сети с закрытыми глазами или делать дополненную реальность, как в гугл-очках. Не так уж это сложно реализуется. Но нет, этот ретроград предпочёл сделать всё, чтобы было как было. Чтобы просто видеть. Скучно! У него, видите ли, нервы два с половиной года не могут адаптироваться к светочувствительности матрицы, а он корректировать её не хочет и очки носить тоже не хочет, потому что на улицу в солнечный день он почти не вылезает. Зато научился видеть в темноте. Видите ли. Я с ума сойду.
Германн фыркнул и ушёл, прихрамывая, по направлению к Каллипсо.
— По-моему, он меня недолюбливает, — пожаловался Ньютон.
— Пусть тебя профессор Дуглас долюбливает, — сказал Германн откуда-то из-за валунов, — тебе ему как раз финансовые отчёты за экспедицию сдавать.
Ньютон чертыхнулся. За отчёты он ещё и не брался.
— Сколько вы не виделись? — спросил Тендо.
Ньютон загнул три пальца, потом ещё два.
— Четыре месяца, — сказал он, — с половиной. “Юпитер” ушёл в море, пока он ещё был в Японии, значит, четыре с половиной.
— А ругаетесь всё так же, — заметил Тендо.
— А мастерство не пропьёшь, — с гордостью сказал Ньютон.
Германн вернулся и принёс перец.
— А салфетки? — спросил Ньютон невинным голосом.
— О, во имя вселенной, — сказал Германн, сел на тёплую каменную плиту и закрыл глаза.
— Ладно, — сказал Ньютон, — всё равно я их скорее всего забыл.
Германн подобрал с земли маленькую гальку и подкинул её на ладони.
Тендо рассмеялся и поднял крышку.
— Отлично, — сказал он, — пахнет просто умереть не встать вкусно. Что ты туда накидал?
— Это буйабес, — непонятно объяснил Ньютон.
— Лучше не спрашивай, — расшифровал Германн.
— Тут какие-то щупальца, — с сомнением сказал Тендо.
— У него в принципе странные представления о съедобном, — пояснил Германн, — но это, по крайней мере, лучше, чем дохлая исландская акула. Делай как я: закрой глаза и ешь.
— Ещё не готово, — сказал Ньютон, — положи крышку на место, тебе говорят. Фу! А вот кстати пока буйабес доваривается, я как раз успею искупаться.
— Ему кажется, — сказал Германн, провожая его глазами, — что он Тур Хейердал. В таком возрасте это, наверное, уже не лечится. Здесь на мелководье сплошняком морские ежи, ядовитые, как собаки.
— Вот именно поэтому он здесь и купается.
— Он считает, что это очень, как это называется, круто?
— Круто? Ты видел его детишек? Вчера “Юпитер” был в порту, ребята давали интервью, я ходил, молодые учёные, глаза горят. Статьи в больших журналах, уникальные данные, восстановление биосферы, экология, а сами выглядят как рок-тусовка. У кого волосы зелёные, у кого татуировки во всю грудь, а половина с такой же бородой. Да они влюблены в него до смерти все.
— Да, — сказал Германн с ужасом в голосе, — кстати, о бороде. Четыре месяца назад её не было.
— Да ладно, — сказал Тендо, — отличная борода. Вполне вписывается в образ Хейердала.
— В образ Хейердала — возможно, — сказал Германн, — в любом случае, ему лучше побриться, перед тем как он понесёт отчёты Дональду.
— Скажи это ему.
— Ты, вероятно, сошёл с ума. Если я скажу это ему, он не побреется никогда. Вообще никогда, Тендо. По нему не видно, но он умеет быть последовательным.
От воды донёсся радостный вопль.
— Я так больше не могу, — сказал Тендо и поднял крышку, — сейчас мы поедим, а он пусть плескается сколько хочет, правильно?
— Нет, — сказал Германн, — неправильно. Я буду ждать полчаса. Это элементарная техника безопасности. Если там что-то ядовитое, пусть оно доварится с гарантией.
Тендо рассмеялся.
— Это ужасно трогательно, Германн, — сказал он, — как ты о нём заботишься.
— Спасибо, я забочусь только о себе, — фыркнул Германн и помахал рукой перед глазами.
Тендо откинулся на гальку, заложив руки за голову, и улыбнулся.
Пришёл Ньютон, мокрый и растрёпанный, объявил, что еда готова.
Германн взял тарелку из его рук, не глядя, с осторожной уверенностью слепого.
— А я всё хотел спросить, — сказал он, — какого чёрта ты вернулся только позавчера, а большая аудитория с голопроектором занята тобою аж до следующего месяца, доктор Гейзлер?
— Жизнь в университете подчиняется законам джунглей, профессор Готтлиб, — сказал Ньютон ехидно, — кто первый встал, того и аудитория.
— И совершенно необязательно так страдать, — сказал Германн, — тебе MIT давал профессора, а ты отказался. Очень глупо выглядело.
— Почётного профессора, Германн, — сказал Ньютон, встряхивая мокрой головой, — а почётный профессор — это можно было вообще наукой не заниматься. Это как Брайан Мэй почётный профессор астрономии. Они думали, что в науку я уже не вернусь. Ну их на хрен со своими подачками.
— Брайана Мэя, — строго сказал Германн, — не трожь.
— Ладно, — послушно сказал Ньютон, — не буду.
Он разглядывал ярлычок на своей футболке. На плечах его сохли солёные капли воды.
— Ты посмотри-ка, — сказал он, — “Стирать в тёплой воде. Не отбеливать. Сделано на Земле”. Да это самое космополитическое, что я в жизни видел.
Тендо потянулся и сказал:
— Ну, это конечно, забавно. Но что-то меняется. С тех пор, как они заключили пакт… да нет, не в пакте дело. Такое ощущение, как будто на самом деле что-то меняется. В голове, причём у всех сразу. Все эти демонстрации с плакатами “я житель Земли”, всё вот это. И ведь правда политических конфликтов стало гораздо меньше.
— Кстати, да. О политических конфликтах. Как там Тин-Тин? — спросил Ньютон.
— Работает, — сказал Тендо и пожал плечами, — что с него взять. Он же чокнутый трудоголик.
Ньютон с уважением покивал.
— И всё-таки, — ревниво заменил он, — мог бы и приехать.
Тендо сделал страшные глаза.
— Когда дело доходит до информационных войн, — сказал он, — нет человека, более, чем Тин-Тин, готового бросаться грудью на амбразуры. Я уверен, он там локти грызёт, что не смог приехать.
Ньютон довольно улыбнулся.




Начало темнеть стремительно, как темнеет только на больших открытых пространствах летом, как темнеет только в море.
Тендо привстал и отложил тарелку.
— Как красиво, — сказал он, — красиво и торжественно как-то.
— Погодите ещё, — сказал Ньютон загадочно.
Солнце село. Был штиль.
— Теперь, — сказал Ньютон, — можете смотреть.
— Господи, — сказал Германн, встал и огляделся изумлённо, — господи боже. Я никогда ничего подобного не видел.
— Это ненадолго, — сказал Ньютон, — год, ну другой, и популяция уменьшится в тысячи раз. Им просто нечем будет питаться. Через десять лет их здесь вообще практически не будет. Зато всю левую органику они пропылесосят на раз-два. Знаешь, сколько видов в этой акватории задушено. Если всё пойдёт по плану, они вернутся.
Океан горел, словно облитый жидким пламенем.
Морская гладь светилась странным голубым и золотым светом. На берегу было светло от неё, как днём.
Волнения в воде создавали удивительную картину: где-то свет сгущался, где-то возникали тёмные полосы.
Горело всё до самого горизонта.
Ньютон подобрал с земли камень и швырнул его в воду. В том месте, где он упал, вода вспыхнула ярче и пошла кругами.
— Скоро, — сказал Ньютон, — здесь снова смогут жить не только морские ежи.
— Это вообще планета Земля? — спросил Тендо с суеверным ужасом.
— Совершенно земной биолюминесцентный планктон, — сказал Ньютон, — очень мелкий. Скрестили его с кое-какими глубоководными видами, научили питаться всякой гадостью. Светится он совершенно сам, я здесь не причём. Через пару месяцев дойдёт до побережья, к концу года популяция распространится на всю заражённую акваторию. От фотографий будет не продохнуть. Но я вроде как хотел, чтобы вы увидели это, ну, у истоков течения.
— Никакой другой, кроме биолюминесцентного, конечно, не подошёл, — подпустил шпильку Германн.
Ньютон пожал плечами.
— Зато так концентрацию видно просто с обычных спутниковых снимков, — сказал он, — и никаких проб брать не надо, ну, может, раз в пару месяцев. Совершенно инженерное решение, очень в твоём стиле.
— Я бы хотел, — сказал Германн, — увидеть это со спутника.
Ньютон стащил футболку через голову.
— Кто хочет искупаться в космосе? — спросил он, — это совершенно космически и совершенно безопасно. Всю основную дрянь здесь они уже подчистили и превратили в кислород и воду. В основном.
— Я, — сказал Тендо, — хрен с ними с ежами, когда ещё доведётся.
Он принялся раздеваться.

Германн повёл плечами, поддёрнул рукава свитера и сел. Камни были ещё тёплыми. Тепло поднималось по позвоночнику.
Ньютон вошёл в воду по пояс.
Тёмный его силуэт в воде был окружён нестерпимым сиянием, голубым и золотым ореолом. Там, где он прошёл, вода вспыхивала ярче.
Германн почувствовал, как вместе с теплом поднимается и затопляет его с головой странное ощущение. Наверное, решил он неуверенно, это счастье.
Ньютон обернулся и помахал ему рукой. С пальцев сорвались синие светящиеся капли.
Счастье это или нет, я запомню это на всю жизнь, подумал Германн.

Я запомню это на всю жизнь.