Стог сена и проблем

Дождь так и не прекратился. Нанаба подняла глаза к набухшему черными тучами небу и подумала, что сами небеса вторят её рыданиям, омывая лицо, смешивая слезы с дождевой водой в отчаянной попытке смыть в размокшую землю боль, обиду и страшное, ни с чем не сравнимое разочарование. Утром того же дня. Дождь заливал глаза, капало с челки, текло по носу, затекало за шиворот. Конь оскальзывался на стремительно размокающей тропинке и норовил припасть на колено, Майк изо всех сил натягивал поводья — упадет, как поднимать, да и весь в грязи изваляется. Дернул же черт выезжать в такую погоду, ясно же было, быть дождю, густой воздух щекотал ноздри, и небо с самого утра хмурилось, как будто и не наступал новый день, а просто ночная мгла переплавилась на время в густые сумерки, но вот-вот зачернеет снова. Эрвину же не сиделось. Дела не ждут, заявил он, а до города близко. Близко-то близко, через поле, мимо деревни и через лес и обратно так же, но в такой ливень, когда небо буквально кадками воду опрокидывает, каждая минута пути не прибавляла радости, зато увеличивала риск свалиться с простудой. — Ничего, — полувиновато усмехался Смит, сознавал всё же, что можно было с поездкой повременить, а теперь так вышло, что до замка Легиона ещё полчаса езды, лес уже остался позади, а впереди только открытая местность. — Ничего, — буркнул Майк и, вперившись в сплошную стену дождя, сказал: — Ты как хочешь, а я пережду. Старый сеновал по неизвестным причинам стоял чуть поодаль деревни, у края поля. Здесь местные хранили просушенное сено, складывали спрессованными кучами, наваливали поверх новое, а к зиме, когда коров и лошадей уже не пускали на выпас, перетягивали понемногу в конюшни и коровники. Сеновал, хоть и старый, содержали в чистоте и крышу латали регулярно, иначе весь смысл просушки сена потерялся бы. Это Майк прекрасно знал, не раз доводилось пересиживать непогоду в единственном на всё поле укрытии, пару раз даже с Нанабой. Эти воспоминания были до томления в паху теплыми и сладкими, но и они были практически бессильны против промокшей насквозь одежды, холодной пленкой липнущей к телу. Лошадей они привязали под навесом, внутрь не стали заводить. Наделают сюрпризов, разгребай за ними потом, не оставлять же деревенским. Эрвин ничего не сказал, когда Майк стянул куртку и повесил на деревянную балку сушиться, промолчал и когда Майк снял штаны, заговорил только, когда тот принялся за белье. — Догола, что ли? — Оставаться в холодной мокрой одежде — прямой путь заболеть. Ты, если хочешь, сиди в луже, а я такого не люблю. Сено пахло солнцем. Брошенный поверх сухой, вынутый из седельной сумки плащ, пах конем. Нещадно кололо спину и ноги. Майк был большой, но и стог был большой, сухой и теплый. Майк вытянулся, раскинув в стороны руки, и блажено замычал: — Хорошо-то как. Бухнувшись рядом, Смит зашипел недовольно, повозился на своем плаще и сказал: — Никогда не знаешь, куда заведет тебя дорога. Эта привела прямо к воспоминаниям. — Это ещё к каким же? — Ох, Майк, к старым, очень старым. Помнишь Грету? — Которая чернилами пахла? Ну. Смит расплылся в улыбке, довольной и почти счастливой: — Мы целовались с ней в конюшне, и сено там было такое же колкое. Майк хмыкнул в усы: — Во заливает. На сене не целуются. Вот я помню, — это уже в разведке служил, уже сержантом, кажется, — когда стояли в деревне у Марии, забыл название, не помнишь? — Рекен? — Ага, Рекен. Так вот, там доярка одна была, имя тоже подзабыл, да не важно, в общем, мы с ней на сене… — И это лучшее, что ты сейчас вспомнил? Лучшее, что Майк вспомнил, это как Нанаба закусывала губы и цеплялась за струганную балку тонкими пальцами, а бедра её двигались ритмично и напористо, будто в седле, но рассказывать об этом Смиту было бы просто кощунством. — Ты думаешь, это приятные воспоминания? Да я себе всю задницу исколол. Но молодость же, зато есть, что вспомнить. Эрвин повозился на своем плаще, попытался улечься так, чтоб руки-ноги не кололо, но толку не было, и другого сухого подстелить — тоже. — Лежим тут, как два единорога, — сказал он с ухмылкой, кое-как устроившись. — Нашел о чем переживать, — пробормотал Майк и зевнул, не прикрывая рта. Снаружи всё так же тянуло ливнем, ровной стеной воды, будто водопад шумел, тот самый, что к югу от Марии, куда теперь уже не добраться. Водопад падал с поросшей редким деревцем скалы в чистое озеро, и радуга играла под солнцем в мелкой водяной пыли. Разведчики купались там непременно, воспринимали это купание, как ритуал, как священное омовение в девственно чистых водах застенного мира. Майк всегда подплывал близко, под самые струи, прикрывал глаза и дышал глубоко, полной грудью, запоминая, сохраняя для себя этот наполненный водяной радугой воздух. Чистые капли упали на лицо. Майк улыбнулся искренне, счастливо, потянул носом и уловил соль. Откуда? В пресном-то озере. Первым, что он увидел, открыв глаза, были огромные, чистые, как то самое застенное озеро, глаза Нанабы, полные слез. Идея Нанабе и нравилась и не нравилась одновременно. С одной стороны съездить в город всегда полезно, особенно когда некоторые важные запасы подходят к концу, с другой — небо хмурилось и недвусмысленно намекало, что вот-вот пойдет дождь. Ривая это, впрочем, не смущало. — Не сахарные, — сказал он, стоя на крыльце и осторожно отпивая из железной кружки свежезаваренный чай. — Мокнуть приятного мало, — ответила Нанаба, отчетливо ощущая, как тянет дождем с запада, тут и майкова чутья не требовалось. Ривай приподнял бровь, Нанаба подумала ещё и кивнула — ладно. В городе они не задержались, купили необходимое и заторопились назад. Что бы там Ривай ни говорил про не сахарных, мокнуть не хотелось и ему, а ещё меньше хотелось намочить мешочек чая, так любовно выбранный и купленный за треть скромного капральского жалованья. Чай стоил того хоть с сахаром, хоть без, только сохранить его надо в сухости. Едва первые капли упали на лицо, Нанаба достала плащ. Впрочем, уже через несколько минут стало ясно, что только зря побеспокоилась, ливень хлынул такой, что хоть три плаща надень, а толку мало. Лошади стали оскальзываться и оступаться. Они въехали в лес, а когда выехали с нужной стороны, оказалось, что ранее были ещё цветочки. Над полем словно небесная река перевернулась и хлестала о землю, как в старой легенде, которую Нанаба как-то читала в одной из книжек командорской коллекции, там Всевышний за людские грехи утопил мир и воссоздал снова. Праведник, правда, какой-то спасся, но они с Риваем не то что на праведников, а даже просто на благочестивых людей никак не тянули. — Езжай за мной! — крикнула Нанаба, самого Ривая сквозь пелену дождя разглядеть было уже нелегко. Память её не подвела, сеновал и вправду был близко. Под навесом топтались белая кобыла командора и конь командира Захариуса. Он всхрапнул радостно и подался к Нанабе крупной головой, обнюхал, потерся носом. — Прости, — сказала Нанаба, улыбаясь, — нет ничего с собой, дома угощу морковкой. Она стянула плащ на ходу и, на полшага отставая от Ривая, вошла под крышу сеновала, сапоги их оставляли мокрые следы поверх других, ещё не просохших, но, вопреки ожиданиям, ни Майка, ни Эрвина видно не было. Ривай посмотрел на Нанабу вопросительно, та пожала в ответ плечами. Кони здесь, очевидно командиры так же попали под дождь и решили переждать непогоду, но где же они тогда? Холодные пальцы Ривая сомкнулись на нанабином предплечье. Молча он указал ей кивком головы на балку, где сохли небрежно развешенные рубашки и брюки, и так же, не проронив ни слова, потащил за собой к деревянной перегородке, что ограждала просушенный стог. Осторожно поднявшись на цыпочки, Нанаба глянула вниз и, прежде чем разум поверил открывшейся картине, почувствовала, как свело в болезненной судороге челюсть, а после защипало в уголках глаз. Оба они были так красивы, что дух захватывало: широкоплечие, крепкие, длинноногие, разморенные и расслабленные в сонной неге, обнаженные и прекрасные, как боги, о каких Нанаба также вычитала в запрещенных командорских книжках. Майк спал, согнув ногу в колене, — Нанабе это всегда не нравилось, одеяло становилось дыбом и холодный воздух выгонял так тщательно накопленное тепло, — и раскинув руки, а Эрвин, сжавшись в большой комок и просунув кисти между крупных колен, устроил голову на его плече, разметав густую светлую челку. Один волосок пристал к щетине Майка, и этот самый волосок окончательно уверил Нанабу в реальности происходящего. Она почувствовала, как лицо её стало мокрым, и увидела, что Майк уже открыл глаза, только когда Ривай крепче стиснул пальцы на её плече и потянул к выходу, и только тогда пришла в себя. Ривай, сжав в линию побелевшие губы, гулко сглотнул, кадык его дернулся под бледной кожей, развернулся всем корпусом, как на плацу, и, так и не ослабив хватку, в два шага оказался у дверного проема. Вспрыгивая в седло, Нанаба слышала, как Майк кричал что-то им вслед, но слова его вмиг потонули в гулкой пелене дождя. Мало кто внутри стен мог похвастаться таким запасом нецензурной лексики, как солдаты, а уж тем более разведчики. Когда на тебя мчится титан, волей-неволей всплывет в памяти всё бранное, что когда-либо слышал, да ещё и новое придумается, но таких вывертов даже командор Смит в своей жизни никогда ранее не слыхал. Майк бранился отчаянно и непрерывно, натягивая сырую одежду, и четкими, заученными движениями застегивая ремни, мысли бросить их в сумку и надеть уже в штабе ему и в голову не пришло, рефлекс разведчика. —Не заводись, — увещевал его Эрвин, выверенными движениями вдевая пуговицы в петельки. — Тебе спросонья могло показаться, что она плачет. Если что-нибудь случилось, то зачем ей убегать? — Эрвин! — рыкнул Майк, и это было первое цензурное слово за несколько минут. — Ты тупой или святой? С ней был Ривай. Я представить боюсь, что у них в голове. Эрвин невозмутимо пожал плечами: — Это была твоя идея. — Я тебя насильно не раздевал! Конь, чувствуя состояние всадника, уже опасался спотыкаться и оскальзываться, он нес его, не успевая увязать копытами в размокшей земле, а всадник, прижавшись к его гибкой шее, продолжал браниться, понося на чем свет стоит и дождь, и сон, и почему-то Ривая, которого, как он догадывался, понесло в город за чаем и Нанабу с ним. А всё так хорошо начиналось. Отдав лошадей дежурному по конюшне, — Нанаба едва ли не впервые доверила чужому распрягать свою драгоценную кобылу, — они вошли в жилой корпус и, посмотрев друг другу в глаза в сумрачном коридоре, поняли, что говорить им не о чем. Так вот вышло, что тут поделаешь, но ни обсуждать это происшествие, ни сидеть и реветь, обнявшись, желания у них нет. — Я пойду, — сказала Нанаба, Ривай, всё так же, не разжимая бледных губ, кивнул ей и скрылся за поворотом лестничного пролета.