Стог сена и проблем

Дежурный позволил себе чертыхнуться уже после того, как командор и командир ударного отряда оставили ему ещё двоих не расседланных лошадей. Да что ж за происшествие такое, уж не титаны ли Розу проломили? Впрочем, откуда счастливому дежурному было знать о причинах столь непривычного офицерского поведения. Майк взлетел на крыльцо мокрым вихрем, оставив Эрвина далеко позади, и преодолел лестницу, а затем и длинный коридор в мгновение ока. В комнате Нанабы не было, более того, свежего её запаха и запаха мокрой одежды тоже, значит, она не появлялась дома вовсе. Не было её и в комнате отряда, не было в библиотеке, в лаборатории, в кабинете Ханджи, в казарме новобранцев, в душевой, в тренировочном зале, в кухне, на складе, в каморке снабженцев. Нанабу никто не видел и не мог сказать, где бы она могла быть. Измотанный и обессиленный, с колотящимся о ребра сердцем, Майк вышел на крыльцо, без плаща, в одной только короткой форменной куртке, и тут же вымок снова, так же как утром этого проклятого дня. Ривай нашелся у себя. Спокойно попивая купленный утром чай, он неспешно перекладывал отчеты, что-то помечал, что-то подчеркивал. Он поднял холодные, как дождь глаза, когда Эрвин без стука распахнул двери, и привычным тоном спросил: — Какого хрена тебе надо? Эрвин сбросил мокрую куртку, расстегнул противно липнувший к шее воротник и ответил вопросом на вопрос: — Что это было, Ривай? Что стряслось? — Совершенно не понимаю о чем ты. Эрвин подвинул стул твердой рукой, ножки едва слышно скребнули об пол, и сел, закинув ногу на ногу. — В таком случае, быть может, ты угостишь меня горячим чаем? Ривай допил залпом остатки из своей чашки и звякнул ею о блюдце, и голос его зазвенел тоже, но едва-едва, словно гром, гремящий так далеко, что берут сомнения, а может это просто ветка о карниз бьется. — Нет, Эрвин. Никакого чая тебе здесь больше не нальют. Крюк входил в дерево туго, то и дело, норовя выскользнуть, но Нанаба самоубийственно игнорировала опасность сорваться и сломать позвоночник. Лучше бы шею, думала она, раз за разом выпуская трос и выписывая кульбиты вокруг тренировочного столба. Она всегда отдавала себе отчет, что знает о Майке далеко не всё и всегда принимала это, как данность: он старше, он опытнее, он мужчина, в конце концов, и это нормально, что есть вещи, которые ей о нем знать не следует, но о тяге к мужикам, черт его дери, он обязан был ей рассказать. Сердце её сжалось и ухнуло в пропасть в тот миг, когда увиденное утром достигло сознания. Теперь бы вычеркнуть это увиденное, выжечь, вытравить из памяти на веки вечные, а иначе лучше бы крюку соскользнуть, чтобы всё это само по себе оборвалось и закончилось. Майк, такой красивый, роскошный в своей наготе, томный и расслабленный на зеленом плаще разведки и командор Эрвин, доверчиво устроившийся на его плече. Нанаба зажмурилась в очередной раз и вслепую направила трос, и снова попала. И ещё раз, и ещё, а после привод чихнул раздраженно и нервно на последних каплях газа в баллоне, и Нанаба почувствовала, как скользит вниз вдоль столба и падает прямо в заботливо подставленные руки. — Сумасшедшая, — зашептали ей на ухо тревожно и жарко, горячее дыхание согрело мокрый висок. Она сопротивлялась и пыталась вырваться, сколько хватало сил, а потом сжалась, закрыла лицо руками и притихла. Он знал, знал, что если и есть в мире вещь, которую она не простит, то это измена. Не мог же он думать, что принцип этот не сработает, если вместо другой женщины на её месте окажется мужчина, пусть даже такой прекрасный и достойный, как Эрвин Смит. Майк отпустил её только в комнате, усадил на кровать и принялся стаскивать вымокшую одежду. Нанаба оттолкнула его руки. — Пошел к черту! — Нанабушка, милая, я умоляю, только не говори мне, что ты подумала о таком. Господи, как тебе вообще в голову пришло такое? — Иди к черту, — шипела она разъяренной, загнанной в угол кошкой. — Или к Эрвину своему иди. Не трогай меня, мне противно. Полдня потратив на поиски и найдя ее, наконец, под дождем, с приводом, на высоте, испугавшись и вымокнув до нитки, Майк чувствовал, что теряет остатки терпения. Он схватил её за плечи и ощутимо тряхнул, голова Нанабы дернулась и мелкие капли с её волос попали Майку в лицо. — Посмотри на меня, Нанаба, — она отворачивалась, отводила глаза, бессильно скрипела зубами. — Посмотри на меня! — прикрикнул он и поймал, наконец, полный боли и разочарования взгляд. — Послушай, я всё понимаю, двусмысленная ситуация вышла, но, твою мать, всё же ясно как белый день. Мы вымокли, так же, как и вы, и так же хотели переждать дождь на этом чертовом сеновале, разделись, потому что одежда была мокрая, легли в сено и уснули. — Голые. Обнявшись. — Да не обнимались мы, ты же прекрасно это понимаешь! Это же Эрвин. Да, мы знакомы с ним сотню лет, мы учились вместе, мы много лет вместе ходили в баню, мы спали на соседних койках, мы друг друга ни грамма не стесняемся, да, это так, но никогда, ты слышишь, никогда между нами ничего не было и быть не могло. Понимаешь? Мы с ним друзья. Не более. Я в полном ужасе от того, что ты решила, будто мы с Эрвом… любовники, — он произнес это слово с трудом, запнувшись уже на середине и едва заставив себя договорить до конца. Нанаба подняла глаза к потолку, вдохнула теплый воздух непроветриваемой весь день комнаты и поняла, что слез у неё уже не осталось, во всяком случае, пока. — Нанаба, — стоя на коленях между её бедер, Майк всё равно смотрел ей прямо в лицо. Он положил тяжелую руку на мокрый стриженый затылок и привлек Нанабу к себе, укладывая на плечо и покачивая, словно баюкая ребенка. — Глупая ты моя девочка. И, знаешь, мне всё-таки тоже немного обидно, ты же прекрасно знаешь, что я не… — он замялся на мгновение и так и не решился оформить мысль в слово, — …такой. — Но Эрвин такой, — буркнула она ему в шею. — А вот у Эрва проблемы, — согласился Майк. Задремал Ривай только к утру, когда на востоке забрезжило светлым на фоне темного неба. Тучи за ночь рассеялись, приоткрыв поблескивающие камушки бледных предутренних звезд. Тогда он лег в койку, наспех скинув майку и брюки, и закрыл усталые глаза. Ночные мысли уже совсем спутались, сбились в плотный клубок, и достать оттуда хоть одну дельную не было уже решительно никакой надежды. Вчера, оставив мокрое пятно на обивке стула, Эрвин поднялся уверенно и прямо, подошел к двери и, держась за натертую до блеска ручку, сказал без тени неуверенности в голосе: — Мне не в чем оправдываться перед тобой, Ривай. Майк мой близкий друг, практически брат, и никогда в голову мне не пришло бы посмотреть на него, как на объект вожделения. Больше мне нечего тебе сказать. Ривай промолчал, глядя ему в глаза всё с той же холодностью затянувшегося дождя, и долго ещё смотрел так в закрывшуюся за Эрвином дверь. Черт тебя дери, Эрвин Смит, черт тебя дери! Чайник давно остыл и греть его не было никакого желания, как и пить чай, как думать об увиденном, как и измерять уровень своего к Эрвину доверия. Майк, ну надо же, Майк. Этот трепетно любящий и пылинки сдувающий с одной-единственной, оберегающий её порой неприлично напоказ, и на что только позарился! В раскладке их позиций Ривай был уверен на все сто, это для него у Эрвина имелась туча мудреных отговорок, для Майка же, наверняка, всё было просто и без сопротивления. Он красивый, Майк, большой и сильный, зачем такому сопротивляться? Больше дергала за нервы та мысль, что всё это было не в первый раз, может быть с самых кадетских времен, большую часть их жизни, всё время службы, всё их с Риваем время. И ведь самое противное, что Ривай никогда ни о чем его не просил. Не просил этого мимолетного, но неисчерпаемого внимания, этой заботы он тоже не просил, ни ласки, ни теплоты. Не просил, но Эрвин приходил и давал их сам, по собственной свободной воле, и по той же воле говорил ему на ухо, в те минуты, когда ничто на свете между двумя людьми не стыдно: «Я твой». И вранье это хлестало больнее, чем измена. Лезвия блестели под косыми лучами утреннего солнца, когда Ривай, разложив на столе под навесом, один за другим укладывал их в короб привода. Майк подошел, ступая по мокрой со вчерашнего дня траве, и встал рядом. — Что? — спросил Ривай. — Ничего — ответил Майк. — Такие глупости иногда в женских головах рождаются, не поверишь. — Тс… — сказал Ривай в сторону. — Ты себе вообрази, Нанаба вчера решила, что мы с Эрвином там на сеновале… ну ты понял в общем. Еле переубедил, но вообще обидно. Оскорбительно даже. Как она могла подумать, что у меня на задницу Смита вообще что-то шевельнется? Представь! Будто на него вообще у кого-то встанет. Кхм, — кашлянул он в кулак, — кажется, лишнего сболтнул. Майк отошел уже несколько минут как, когда Ривай понял, что давно стоит и щурится от отблеска солнца прямо в глаз, и столько же улыбается. — Строй свои планы, как хочешь, — сказал Майк, вышагивая рядом с командором по широкому коридору штаба, — но я пока наедине с тобой оставаться не буду, ни в кабинете, ни где бы то ни было ещё. — Что, Нанаба всё-таки не до конца поверила? — улыбнулся Смит, хитро прищурившись и приложив к подбородку обернутую мягкой кожей записную книжку. — Не в Нанабе дело, она у меня девочка отходчивая, просто я тут внезапно вспомнил, что в звании «сильнейший воин человечества» я всё же всего лишь второй. Эрвин закрыл лицо ежедневником и расхохотался. Эрвин внимательно сверял статьи расхода за месяц с возможностями выделенного разведке бюджета. Он даже не поднял головы, когда в дверь постучали, и только бросил рассеянное «войдите», ведя ногтем вдоль длинной строки — восемь пачек лезвий за неделю для тренировок одного-единственного ударного отряда, да Майк над ним просто издевается! Дверь отворилась бесшумно, петли в кабинете командора смазывали регулярно, резких звуков он не любил, особенно если работал с картами, что требовало полной погруженности и сосредоточенности. — Проходите, — сказал Эрвин. Негромко ступая по натертым половицам, посетитель пересек кабинет и опустил на свободный от бумаг край столешницы изящную, тонкого фарфора чашку. Эрвин поднял взгляд, перевел его с чашки на Ривая, вопросительно приподнял брови и уголки губ. — Неужели чай? — Пей молча, пожалуйста, — сказал Ривай и так же тихо вышел из кабинета. Южный ветер гнал по небу тучи, не позволяя им толпиться над штабом, с северной стороны тянуло дождем. — Прошел мимо на этот раз,— потирая переносицу проговорил Майк и подумал, что, пожалуй, на какое-то время всё же разлюбит запах дождя.