Я поделюсь своим солнцем. У меня его много.

Maiko Fujita - Ima demo Anata ga

***

Когда ребёнок всех ровесников держит в неимоверном страхе, когда ему молотком вдалбливают в мозг оставить детей в покое, дать спокойно учиться, да вообще ЖИТЬ, ДЫШАТЬ, когда ему втемяшивают соцпедагоги и психологи заучить, как молитву, что нужно держаться от детей на расстоянии не ближе двух метров, «школьный кошмар всех его одноклассников» злорадствует, а все попытки родителей защитить своих чад от этого «порождения Сатаны» ещё обжигающе воспламеняют в нём Феникса. Он ярее пылает беспощадностью. Все действия взрослых ещё нелепее выглядят, а отчаяние в родительских глазах ещё приторнее услаждает его победный смех. С каждым разом, с каждой материнской безысходностью и отцовским терпением, которое вот-вот сподвигнет отца задушить Чертёнка за страдания, принесённые его дитю, Исчадие только желаннее продолжает издеваться над сверстниками. Такая душа воспиталась у Кима Минсока. Его родители даже не были женаты. Мама ушла от отца Мина, когда тому было три. Ребёнок не прекращал плакать. Это очень выбешивало мужчину, за что он даже без комариного укола совести избивал сына, причём довольно часто, ведь мальчик всё не мог унять тоску и боль от того, что мамочка, которой он верил, что она любит его, бросила его. Омега после ухода ни разу не позвонила, не навестила сына. Минсок не любил своего отца, он его ненавидел, поэтому, как брошенный по неизвестной причине, которой никогда так и не узнает, на улицу щеночек, ждал мамочку. Ждал, что она заберёт его. Защитит от одичавшего отца. Уведёт подальше от него. Тепло прижмёт к себе. И успокаивающе промолвит, что вся боль и весь страх больше не будет преследовать Мина. Но мама не пришла. Он ждал до семи лет. На первое сентября Минсок ожидал, что женщина поздравит его с первым учебным годом и скажет, как она гордится тем, что её сын такой взрослый, уже пошёл в школу. Но опять всё тщётно. В тот день, в ту секунду, в тот миг Минсок разочаровался во всём. В счастье. В справедливости. В милосердии. В ЛЮБВИ. Отцу на сына плевать. Мужчина работает, но зарабатывает мало, тратит большую часть на похмелье, потому ребёнок никогда не чувствовал себя сытым и даже нередко ходит по нескольку дней голодным. И нередко по пьяне мужчина продолжал избиения сына. Однако мальчик терпел до тех пор, пока не решился хотя бы просто начать защищаться, не говоря уже о каком-либо пока окончательном прекращении побоев. Вся одежда Мина, кроме школьной формы, поношенная, вся в швах, нитках (у мальчика ещё оставалась гордость не ходить в равном одеянии). Школьную форму он бережёт, как черепаха себя в панцире. Минсок, хоть все в округе знают, какой он, какая у него семья и жизнь вообще, всё равно не желает показывать этого, тщательно следя за формой. Гордость – единственное, в чём он пока не разочаровался. Бесспорно понятно, что может вырасти из этого человека, которого повседневно преследует такая обстановка жизни. Однако ведь порой бывают исключения. Но, к неистовому сожалению, Ким Минсок не относится к этим удивительным. В бедности и насмешках Томоми Огава разделяет участь с Минсоком. Но Томо поразительная «Инь» в сравнении с Минсоком «Янь». Томоми, не смотря на начитанность, не напыщенна, чересчур мечтательна и на удивление любвеобильна, милосердна и сочувственна. И немота ни сколько и ни разу не пыталась сломать столько прекрасную душу. Это добродушное дитятко самое излюбленное развлечение для разуверенного во всём счастливом Мина. Он то кроссовки у омежки заберёт, и та зимой возвращается домой в одних носках, то её булочку отберёт, то поломает её карандаши, разорвёт все её картины, то порвёт все странницы книги, которую Томо читает на время перемены, то оскорбит так, что всё красноречие пушкинских работ кажется матом сапожника. К исступлённому изумлению, Минсок по какой-то причине не избивает омежку до ломки пальцев и кровоподтёков на ногах, что достаётся другим детям, даже если они хоть на наитускнейшую искорку загорятся дать сдачу в ответ. Иногда Томо получает пощёчину, но всё-таки не такую, от которой лицо может распухнуть и ярко посинеть, особенно если от руки Мина. Альфа не может. Рука мгновенно делается тяжелее планеты Юпитер. Это загадка даже для самого мальчика, путь к разрешению которой вряд ли как-то вообразимо. Минсок не избивает омегу беспощадно. Однако Томоми его самая-самая. Она как-то по-особенному проявляет мольбу, боль, отчаяние, страх, а немота девочки только сильнее разыгрывает в альфе желание глумиться над чувствами маленькой омежки. Минсоку мало своих действий. Ему всегда кажется, что он не достаточно причиняет боль омеге. Когда Мин видит в очах всё то, что он хочет узреть, в очах, куда выразительнее, нежели речь филолога, его сердце неприятно, ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНО сжимается. Потому что он чувствует боль, страх, отчаяние САМ. Он видит эти чувства в глазах Томоми, но и чувствует сам, и потому ему кажется, что зрение его обманывает, и его любимая игрушка не испытывает то, что хочет Мин. И поэтому с каждым разом старательнее режет болью сердце Томо. Да ещё этот противный запах мёда. ЕГО ЛЮБИМЫЙ ЗАПАХ! Но такой противный. Потому что им пахнет ТОМОМИ ОГАВА! ЕГО ИГРУШКА! Которая ему нравится тем, что она не может наиграться им. Огава всё выносила, всё терпела. Она никому не рассказывала об унижениях: ни родителям, ни учителям, ни друзьям. Она не хотела. Она боялась. Чего? Что её будут считать трусихой и шестёркой? Нет. Она боялась, что снова будут ругать Минсока, что его снова будет бить отец за то, что, видите ли, позорит отца. Она этого боялась. Он боялась за Минсока? За альфу, который бесчеловечно и беспрестанно измывается над ней? Томоми Огава пришла в их класс на втором году обучения. Кабинет нового для него класса тут же повеял любимым запахом омежки – свежеиспечёнными булочками. Ей было всего восемь, но дитё было достаточно начитано, чтобы знать про «истинные пары». Минсок не читал, отец, поскольку ему на него плевать, сыну тем более ничего не рассказывал про «истинных». И Минсок не понимал, почему его «развлечение» пахнет так приятно, почему ему кажется, что он тоже ощущает боль и обиду, которую испытывает Томо, почему ему трудно сильно ударить, а главное – почему столь многие годы сердце маленького альфы бешено бьётся, словно внутри скачут бесчисленные и неугомонные лани. Томоми знала и про течку. Пока была маленькой, её это не заботило. Ребёнок. Какие мысли о сексе и о чём-то половом? Игры, да веселье на улице с другими ребятишками. Но когда у её одноклассницы, к неудаче девушки, прямо на уроке началась первая течка, Томо тут же осознала, что нужно об этом тоже задуматься. Тогда ей было двенадцать. Она может не в предсказуемое время и в месте «расцвести». Томо снова стала бояться. Но уже не только за Мина. Она начала тревожиться, что её альфа, пусть тот так этого и не признает, может в первое же половое созревание омеги не сдержать свои гормоны. Омега излишне мечтательная, и это сказывалось на то, что она иступлёно желала первый поцелуй, первый секс тогда, когда этого захочет и его альфа. Не когда за него пожелает его сердце. А когда он и сердцем, и душой, и телом, но осознанно, но и мозгом, будет вожделеть этим. Томоми с первого взгляда на найдённого «своего» альфу мечтала об этом. Мечтала, что он рано или поздно подойдёт и обнимет так, будто долго не виделись из-за ухода альфы на фронт пять лет, поцелует так, что вот-вот умрут от недостатка воздуха. Томоми до сих пор лелеет это мечтание. И она будет ждать. Столько, сколько нужно будет его альфе, чтобы просветлеть и выбраться из бездны, уродующая его прекрасную (как видит её Томо) душу. Минсок не был долго отгорожён от незнания. На уроке биологии в десятом классе они проходили(можно сказать повторяли) половое созревание омежек и альф, процессы оплодотворения зиготы и предохранение во время секса. Это тема, что столь обыденно слышалась остальным, так как все про это уже ДАВНО знали, казалась для Мина удивительнее, нежели открытие Америки и Аляски. Ему стало невольно стыдно за такое незнание (но, дабы не испортить свой имидж, не проявил этого). Хуже не это… Сразу. Одной волной его накрыла доходчивость. Он понял, почему сердце бьётся, почему его дурманит запах Томо, почему ему также больно, когда больно ему, переживает что-то такое, будто плачет, почему это же чувство он испытывает по ночам не как своё, а как принадлежащее другому, будто испытатель живёт внутри него по соседству с его собственной душой. Томоми во время урока замечала его резкую перемену настроения, когда тот впитывал всё сказанное из уст учителя. Она чувствовала на тот миг его…удивление? Томо не понимала, откуда у альфы удивление, ведь тема всем и до школы известная. Она не знала, что Мин не был осведомлён. Ведь о нём ни кто не заботился, никому не было до него никакого дела, а Томо запугивал так, что та вовсе забыла про слово «забота» и не стремилась взяться за своего любимого. После этого урока Томоми больше не видела своего альфу. Месяц. Он не понимала. Он ждала. Он тревожилась. Прошёл ещё месяц. Минсок так и не появлялся в школе. Куда он запропастился? Томоми тоскует. Последнее, что помнит омежка после того урока - ненависть. Его ненависть… К СЕБЕ. Удивление и ненависть – до омежки дошло, что её альфа не знал. Что любит её. Что чувствует её. Что она его «истинная». Она его не судила. Даже нисколечко не ошеломилась. Некому было ведь ему поведать. Она его не винила, не ненавидела его. Она просто найдёт его. И скажет, что любит. Снова. Первый раз он не позволил. Ему было всё равно, что написано на листочке. Тогда, три года назад. Он просто порвал и выбросил бумажку. Так и не узнав, как невообразимо она его любит. Но Томо всё равно сделает вторую попытку. Потому что она верит. В него…