Если ты сможешь меня простить

Черт, мальчишка не выходит из моей пьяной головы. На вид — совсем ребенок, лет шестнадцать. Косая блондинистая челка, он постоянно поправлял ее. А еще этот рот, он закусил губу, когда принимал заказ… Я точно его знаю, только не могу вспомнить откуда. — Слышишь, Глеб, а как этого малолетку взяли работать в гей-клуб? Такси, в котором мы ехали занесло на повороте, поэтому Глеб сначала обматерил водителя, а потом уже ответил. — Ты про официанта? Хорошенький, правда? Это про него я тебе рассказывал. У него самые дорогие расценки и только випы. — А владельцев не смущает его возраст? — Я знаю хозяина клуба, ему проблемы ни к чему. У него все шлюхи совершеннолетние. — Он же вроде не шлюха? — Да я сам удивился, когда увидел, что он обслуживает столы. Обычно он снимает мужиков около бара. К тому же админ сказал, что Ник временно не принимает клиентов, но не объяснил почему. — Ник значит? — Ну да, Никита, вроде, его зовут. Знаешь — это единственная шлюха, чье имя я помню, ты бы тоже запомнил. Жаль, что сегодня он не работает, он так отсасывает, у меня от одних воспоминаний пальцы на ногах сводит. А еще у него эта татуха на бедре, дракон какой-то или дерево, я особо не разглядывал, но выглядит потрясно. — А на вид прям ангелочек. — Только на вид, он затрахает до смерти, ну, или ты его. — Ладно, хватит, не трави душу. Может станешь его менеджером? — Пошел ты. — Остановите здесь. — А как же «Сохо», ты не пойдешь с нами? — Нет, езжайте без меня, я домой, что-то нет настроения. — Саш, ты заебал… — Все валите… — Саш… Я захлопнул дверцу такси и два раза стукнул по крыше машины. Таксист тронулся, увозя надоевших друзей. Перешагивая лужи, я шел к подъезду. В пачке осталось три сигареты и это было печально. В четыре утра купить новую особо негде. Я порылся в карманах, ища телефон. Глеб обещал скинуть номер этого парня. Шлюшонок чем-то меня зацепил и, делая очередную затяжку, я пытался понять, чем именно. Внешность — не сказать, чтоб особенная, скорее заурядная, просто было странно встретить, смешно сказать, ребенка, в таком заведении. Мозг отказывался верить, что ему есть восемнадцать, хотя Глебу врать незачем. Но мальчишка казался слишком невинным, поэтому я до последнего хотел верить, что он просто студент, подрабатывающий официантом, а не одна из самсоновских шлюх.       Я поднимался в лифте на свой этаж, а перед глазами мелькали кадры сегодняшнего вечера. Тонкие пальцы, сжимающие поднос, серая рубашка, мешковато висящая на острых плечах, татушка на запястье в виде какой-то руны, пирсинг над немного пухлой губой. Я не помню цвет глаз, потому что он старался не смотреть на нас, я бы даже сказал, что он боялся смотреть на нас. Страх я чувствовал уже интуитивно, и это был именно страх, волной исходящий от него.       Подвисая от усталости и алкоголя, я шел от лифта к квартире, почему-то не удавалось найти телефон ни в карманах пальто, ни в джинсах. Наверное, проебал или просто слишком пьян, чтобы найти.       Упругие струи горячей воды не придавали бодрости, лишь сильнее сказывалось похмелье. Уже через четыре часа встреча с заказчиком. Наверное, лучше не ложиться, а я так устал и даже не потрахался сегодня. Очередной беспонтовый поход.       И снова перед глазами эти, слишком нежные для парня, губы. Значит, говорят, сосет охуенно… Рука опустилась ниже. Я дрочил, представляя, как шлюшонок отсасывает мне, но в башке что-то заклинило, и я так и не смог кончить. Не вязался у меня этот парнишка с образом шлюхи. И я начал злиться на весь мир за то, что он не щадит даже детей.       Я сидел на кухне и курил в открытое окно. Октябрьский ветер обжигал еще влажную после душа кожу, придавая бодрости. Заболеть я не боялся, после Чечни я перестал болеть вообще. Привычка курить, закрывая огонек сигареты пальцами, как навесом — тоже оттуда, я не смог избавиться от нее. Эта армейская привычка была единственным, что выдавало во мне человека с военным прошлым, в остальном же можно было сказать, что я обычный голубой менеджер среднего звена, ну ладно — очень спортивный голубой менеджер среднего звена. Вся жизнь — чертов маскарад.       В дверь позвонили, я напрягся, потому что никого не ждал. Мой образ жизни исключал прием непрошеных гостей. Туже перевязав полотенце на бедрах, я направился к двери. По привычке, двигаясь бесшумно, я быстро прошмыгнул в комнату и достал из тумбочки свой ПМ*. Проверил обойму. Передернул затвор, досылая патрон в патронник. Замер. Звонок повторился два раза. Выдыхая дым зажатой губами сигареты, я направился к двери, оставляя на паркете влажные следы босых ног. Я посмотрел в глазок, одновременно упирая дуло ствола в дверь, рассчитывая расстояние и место выстрела.       В коридоре какой-то парень в джинсовой куртке и со спортивной сумкой в руках стоял спиной к двери. — Кто? — я сглотнул, крепче перехватывая рукоятку ствола. Тело напряженно застыло. Лишь цепочка с крестиком на шее мерно покачивалась, ударяясь о грудь. — Ээээ, привет… кто-то из вас в клубе телефон забыл … Парень повернулся, и я офигел. На пороге стоял тот самый официант с пирсингом в губе и длинной косой челкой. — Привет, — я открыл дверь, пряча ствол в карман пальто, что висело в прихожей. — Откуда у тебя этот адрес? Мальчишка смущенно улыбнулся. — А вы меня не помните? Я живу в этом доме на седьмом. Мы соседи. И тут я понял, почему его лицо казалось таким знакомым. Он был моим соседом. Только что-то в нем изменилось и сбивало с толку. — У тебя вроде волосы вьются? — не знаю, зачем я это сказал. Мальчишка еще больше засмущался, опуская голубые глаза. — Ну да, просто для работы я их выпрямляю, — как бы в знак подтверждения поправил непослушную челку.       Никита из семьсот седьмой квартиры оказался элитной шлюхой. Тот самый Никита, с которым я сталкивался по утрам в подъезде, думая, что он идет в школу. Тот самый Никита, которому я однажды помог вывезти велик из лифта, и родителей которого я никогда не видел. Никита, покупающий мороженое в нашем супермаркете, Никита с мокрыми от дождя вьющимися волосами, забегающий под козырек подъезда. Никита из семьсот седьмой, которого в своих фантазиях я трахал на его выпускной, оказывается торгует задницей. Куда катится мир? — Вы телефон забыли, — он протянул руку, на раскрытой ладони лежал мой смартфон, — это же ваш? Нашел на столике, но вы уже ушли, поэтому… — Кофе хочешь? — Не знаю, лучше в другой раз, я устал… — Да ладно, че ты? — я втащил его за рукав куртки в квартиру и запер дверь. — С молоком или без? — С молоком.       Я поправил полотенце на бедрах, наблюдая, как он отпивает кофе из чашки. Он нервничал, но старался не подавать виду.       Я разглядывал его лицо, сжимая в пальцах очередную сигарету. Пауза несколько затянулась, возникшую неловкость уже невозможно было игнорировать.       Я обошел стол и стал у него за спиной. Дыхание всколыхнуло его волосы. Светлые пряди ближе к шее начинали виться. Я пропустил одну меж пальцев, касаясь маленькой родинки на шее. Он рефлекторно повел плечами. У меня встал. Я снял с него джинсовую куртку, она комком легла на пол. Он остался в белой футболке. Руки легли на его плечи, сжимая их все сильнее. Заскользили по прохладной коже вниз по рукам. — Ты, наверное, устал? Пошли в спальню, — прохрипел я в аккуратное ухо. Ник замер, от страха не в силах даже повернуться и посмотреть на меня. — Мне нужно идти, — он попытался встать, но я сильнее сжал хрупкие плечи, давя вниз. — Правильно, только идти тебе надо в мою спальню. Он упирался, пока я силком тащил его туда. — Пожалуйста, не надо.       Вместо ответа я сгреб его в охапку и швырнул на кровать. Сжимая тонкие татуированные запястья в одной руке, другой я расстегнул ремень на его джинсах. От возбуждения хотелось выть. Предвкушая вкус его тела, я понимал, что давно так сильно никого не хотел. Его потуги высвободить руки вызывали лишь улыбку. — Ну чего ты упираешься, мы просто трахнемся. Я хорошо заплачу, — мое полотенце отправилось на пол. — Я не хочу. — Знаешь, мало кого беспокоит, чего хочет шлюха. В синих глазах блеснули слезы, нижняя губа дрогнула. Я провел рукой по собственному каменному стояку. — Может отсосешь для начала?       Мальчишка дерзко вскинул голову и плюнул мне в лицо. За этим последовал глухой тяжелый звук. Я ударил сильно, наотмашь, обратной стороной ладони. Рука загорелась от боли, которая только заводила. Голубые глаза потеряли фокус и парень перестал упираться. Переворачивая его на живот, я старался не думать о том, что делаю, но какую-то часть меня уже начинало тошнить. Сдернув с него штаны, коснувшись горячим членом прохладной бледной кожи, я потянулся к тумбочке за смазкой. От возбуждения кружилась голова. Но что-то неестественно выделяющееся на его теле приковало мой взгляд. На маленькой упругой ягодице был шрам, точнее клеймо в виде двух больших резных букв «КК», обведенных таким же резным кругом. Именная печать, так обычно клеймят животных, чаще всего породистых лошадей. Я попрощался с эрекцией. Пальцы коснулись изуродованной кожи. Шрам старый, глубокий, размером с детскую ладонь, я знаю насколько это больно, у самого обожжена спина еще с войны. Вот только кто с ним мог это сделать?       Как бы ища другие следы, я задрал его футболку. По худой спине расплылись два больших фиолетовых синяка, один между лопаток, другой — на пояснице. Другие мелкие ссадины и точечные круглые шрамы диаметром с сигаретный фильтр не так заметно выделялись на их фоне. Следы на спине были совсем свежими по сравнению со шрамом на ягодице. Я давно не испытывал жалости и не хотел снова узнавать это чувство, но деваться было некуда. Она буквально заполнила изнутри, перемешиваясь со злостью на себя, на тех отморозков, что сделали такое, и на этого, закрывающегося от меня руками, будто они реально могли его спасти. Я злился прежде всего на него за то, что пробуждал во мне что-то давно забытое, болезненно человеческое.       Он лежал вниз лицом, закрывая голову руками, как будто пытался отгородиться от происходящего. Плечи рвано подрагивали, я знал, что значит эта дрожь. В моей постели был плачущий ребенок, над которым совсем недавно кто-то методично издевался, кто-то такой же, как я. Я перекатился на спину, с силой надавливая на глаза пальцами. — Уходи. Я не трону.       Уставившись на смазанный алый отпечаток узкой ладони на белой простыне, я ждал, пока он оденется. Не проронил ни звука, он собирался, лишь изредка шмыгая носом.       Наконец щелкнул замок входной двери. Собирая остатки мыслей, я вышел на кухню. Сигарет не было, голова болела и чувство отвращения к себе было единственным, что я испытывал. На полу серым комом лежала джинсовая куртка. Я поднял ее и пошел к двери. Открыв ее, увидел, что он все еще стоит у лифта, потеряно вытирая краем футболки кровоточащий нос. Увидев меня, парень замер. — Не смотри на меня так, мать твою… — я запустил в него курткой и захлопнул дверь. Уперевшись лбом в дверь, я слышал гулкий, быстро-удаляющийся звук шагов по лестнице. Он не дождался лифта. * Пистолет Макарова