Тот, кого называют сэр Дис

      Мое сознание отказывается работать нормально, я начинаю терять маленькие кусочки воспоминаний. Кто тогда говорил мне о ценности жизни? …Медведь, нет, бобер… Точно, это был бобер! А про что он мне говорил?..       Без дневника мой разум стал распадаться на части. В этой книжечке была какая-то часть моей души. Если, конечно, у меня таковая имелась…       На этих страницах были записаны все моменты моей жизни, они хранили в себе память обо всех пережитых ощущениях, о всей моей жизни. Я никогда не читал свои прежние записи, но всегда, когда открывал дневник, чувствовал, что это неотъемлемая частичка меня…       А теперь ее не стало. Я просто лишился части своей личности. И теперь остальные части пытались тоже меня покинуть.       Все как в тумане. Я плохо различаю цвета, все невероятно размыто и медленно. А теперь до ужаса быстро. А теперь вновь медленно. Я врезался в дверь своей машины своим телом и мешком завалился внутрь. Но ведь я же еще даже не добежал до холма! Я только секунду назад стоял перед почерневшими развалинами!       Вот я уже на подъезде к городу, мне видны далекие размытые огни впереди. Такие яркие, так близко, прямо перед носом, они сияют силой ста сорока солнц. Я не выдерживаю и закрываю глаза, а в следующий момент я уже лечу на асфальт из врезавшейся в толстое дерево машины.       Мои лапы ощущают под собой стекло. Я стою посреди узкого переулка, прямо на месте моего расположения кто-то разбил зеркало на множество мелких осколков. Меня тысячи. Но это не я. Дрожащей рукой беру в лапу острый осколок и вглядываюсь в отражающую поверхность. Мое отражение ухмыляется мне, а затем широко открывает рот и в моей голове слышится крик боли. Я роняю стекляшку и закрываю лапой рот, но крик в моей голове лишь усиливается. Вдруг все мои отражения начинают открывать страшные рты и громко кричать. Моя голова трещит по швам от невыносимо громкого звука.       — Заткнитесь! — я истошно ору, пытаясь перекричать мои отражения, но в ответ на мои крики зеркала лишь начинают смеяться во все горло. Издевательский, садисткий смех, он слышится буквально в каждой клеточке моего больного мозга.       Я хватаюсь лапами за уши и начинаю сильно тянуть, захлебываясь криком боли. Внезапно наступает тишина, а затем оглушительная боль возникает на месте кровавых дыр, что остались от аккуратных ушей. Над улицей разносится истеричный громкий смех вперемешку с громкими всхлипываниями. Я маниакально хихикаю, смотря на лапы, залитые чужой и своей кровью, а затем резко срываюсь с места, рассекая лапы об острые осколки…       Очередной провал. Меня втягивает в реальный мир, лишь когда я с огромным трудом хватаюсь за угол переулка и поворачиваю голову. Мне тяжело дышать, а ночное небо тихо плывет под ногами. Все тело горит, глаза заволакивает красноватый туман.       Я с трудом поднимаю голову и вижу в дальнем конце переулка розовую бурундучиху, сидящую на коленях перед какой-то книжечкой… Книжечка, обитая коричневым мехом… Мое сознание моментально проясняется, а небо встает на свое привычное место. Но я не спокоен. Эта розовая сучка сейчас сидит и преспокойно читает мой личный дневник! Листает страницы моей души!       Я дрожащим от гнева шагом направляюсь к ничего не подозревающей бурундучихе, и лапа тянется в карман за ножом… Вдруг слышится мерзкий звук выплескивающейся жидкости, и розовая дрянь начинает медленно никнуть на землю.       Мое сознание снова заволакивает пелена безумия, эту мразь стошнило прямо на дневник, прямо на меня! Мне уже не интересен нож. Я просто подбегаю к этой шлюхе и со всей силы пинаю ее в уязвимый позвоночник. Розовое тельце подобно осеннему листочку падает на бок рядом с дневником и обоими лапами хватается за спину.       — Сучка, — тихим от гнева голосом выдавливаю я, плюнув на розовую шерстку. Затем резко отвожу ногу назад и пинаю бурундучиху в нижнюю часть живота. Раздается хриплый крик боли. Впервые я не получаю от крика жертвы удовольствия. Мне не хочется поиграть с ней, заставить изысканно кричать. Мне хочется разорвать ее голыми руками и вытащить кишки из этого уязвимого тела.       — Тупая грязная шлюха. Поганая тварь. Скотина. Мразь, — с каждым тихим словом моя нога обрабатывает уязвимый живот, оставляя неровные вмятины на молодом теле. Из аккуратного рта уже льется ручеек крови, пропитывая землю красноватой жидкостью.       Но внезапно тоненькая ручка хватает мою лапу, заставляя меня пошатнуться и упасть на пятую точку. Мои глаза заволакивает пелена безумия и ненависти. Я встаю и грубо хватаю розовую голову за красный бант, заставляя бурундучиху резко встать на ноги. Затем мои красные глаза замечают стоящую на мусорном баке бутылку. Я иду к баку, таща девушку за голову, словно пещерный человек. Моя лапа обхватывает горлышко бутылки и разбивает стекло о железо мусорки. Затем пальцы режутся об острые осколки, собирая блестящие кусочки мне в лапу. Девушка открывает рот, когда ее резко дергают за челюсть, чуть не вырывая нежную плоть. А затем режущее стекло падает прямо в открытые уста. Потом следует резкий рывок головы вверх с одновременным надавливанием на шею, вызвавший глотательный рефлекс. Мои лапы наконец-то отпускают жертву. Помучайся, сучка.       Все лицо Гигглз залито слезами, а лапы безумно царапают горло, пытаясь вытащить застрявшие осколки. Она пытается закричать, не для того, чтобы привлечь внимание, а от жуткой боли. Но нельзя кричать, когда горло полно стекла.       Моя лапа резко дергается вверх, прижимая гибкое тело к стене, и безжалостно сдавливает уязвимую шею. Я ощущаю твердые осколки сквозь тонкий слой плоти. Девушка безуспешно пытается выбраться из моих лап, слабо царапая мои пальцы маленькими красными коготками. Наши глаза налиты кровью и красны. Её — от страшного удушья и боли. Мои — от неудержимого гнева. Еще немного, и представление закончится.       Кто-то с силой бьет меня по голове каким-то тупым предметом, заставляя разжать хватку. Бурундучиха медленно съезжает по стене, а я разворачиваюсь, тяжело дыша от злобы. Передо мной стоит красный дикобраз, ее всю жутко трясет, а в левой лапе она держит помятую крышку от мусорного бака. Я вне себя от ярости. Я не контролирую даже своего дыхания, грозясь упасть в обморок от гипервентиляции легких.       Тело делает резкий рывок вперед, а лапы тянутся к трясущейся Флаки. Растерзать, расчленить, вырвать сердце голыми руками и сожрать его, почувствовать, как в руках скользят горячие внутренности…       Что-то не так, я не чувствую в своих лапах податливую шею. Глаза с удивлением опускаются вниз, смотря на торчащие в животе и груди красные иглы. Флаки в ужасе трясется, от страха повернувшись ко мне спиной и чисто рефлекторно подняв свои шипы. Из моего рта начинает течь маленькая струйка крови, сливаясь с такими же по цвету иглами. Мои лапы скрючиваются, пытаясь снять тело с ужасных кольев, покрытых белой перхотью. Флаки с ужасом разворачивает голову, смотря на меня через коротенькое плечо. Силы быстро покидают меня, я харкаю кровью в лицо своей убийце, но слабый плевок лишь оседает на основании игл.       Перед глазами с лопнувшими капиллярами начинает проноситься вся жизнь. Как в древнем кино, когда фильм состоял из предлинной ленты, в которой были чуть изменявшиеся картинки. Только тут они различались очень сильно. Вот я плачу на похоронах матери. Вот меня в первый раз бьет дедушка. Вот и незнакомец, оказавшийся все-таки медведем. Вот я закапываю изрезанный труп своей любовницы. Вот я убиваю изнасилованную продавщицу. Вот и страшное утро в особняке… Лицо Петуньи, почему-то так хорошо впечатавшееся в память. А вот она уже лежит на полу с пеной в уголках губ. Вот Флиппи получает ядовитый укол. Вот я бью бутылку о зеленоватую мусорку…       Огонь в моих глазах почти угас, но в последний момент я успеваю увидеть Флиппи с ножом в руке, идущего ко мне по какой-то дороге. А затем из-за его спины выходит Петунья с жутко перекошенным лицом. А за ней идут все мои изрезанные, измученные, изнасилованные мною жертвы. Внезапно меня наполовину затягивает в зыбучую землю, лишая возможности двигаться.       — Нет… — полное дикого ужаса слово сливается с моих залитых кровью губ. А затем мои глаза закрываются, и мне начинают медленно протыкать горло ножом, а затем ножи вонзаются в мое сердце, вырезая бьющийся кусок плоти. Его держит в руке Петунья и тут же вонзает огромный мясницкий нож прямо в бьющееся мясо, разрезая сердце напополам. Она улыбается. Улыбка с жестким изгибом в уголках губ.       — Ты наш, — перекошенной дырой, заменяющей ей рот, произносит Петунья. А затем мое сердце надрывно стукается о проткнутую иглами грудную клетку. В последний раз.