Дневник
14 апреля 2015 г., 17:53
Спустя пять минут после боя Флиппи и Диса.
Скажите, что бы вы сделали, если бы из-за вас погиб зверь?
Скажите, как бы вы себя чувствовали, увидев скрюченное тело подруги с бутылкой яда в лапе?
Скажите, что бы вы думали, если бы на ваш телефон пришло сообщение, в котором ваша знакомая убивает себя, называя вас основной причиной?
Что бы вы делали, если бы вас три дня подряд допрашивала полиция, считая вас хладнокровной убийцей? ..
Я пыталась повеситься.
Когда меня держали в камере, я распустила свой бантик, связала из него тонкую, но прочную веревку и обмотала бывший бант вокруг прутьев оконной решетки. Встала на кровать и спрыгнула…
Меня спас Каддлз, пришедший ко мне заплатить залог. Он увидел мое дергающееся на виселице розовое тельце и голыми лапами разорвал веревку из красных нитей. Я пыталась отстраниться от него, я захлебывалась в слезах, я умоляла его убить меня. А он лишь прижал меня к себе и легонько гладил мою трясущуюся голову, шептал мне, что любит, что не сможет жить без меня…
***
Я направлялась к кинотеатру, осторожно ступая мягкими лапами по темному асфальту. На моей голове красовался новенький красный бантик, чуть покачивающийся при движении. Я выглядела более-менее здорово, только лапы чуть дрожали из-за огромного количества успокоительных, выпитых перед выходом. Каддлз предложил посмотреть с ним фильм, какую-то комедию о зверях, притворяющихся семьей, чтобы что-то там вывезти за границу. Я так и не поняла его воодушевленного описания „Самого большого ржача, какой я только видел!“. Какой там смех. Перед глазами все еще стояло страшное сообщение: „Шлюха!“, „Это все из-за тебя!“, „Я убью себя!“ За что?.. Из моих глаз вновь полились мелкие капельки. Они были мелкими, потому что больших не осталось. За четыре дня беспрестанных рыданий я выплакала все слезы. Перед глазами все еще стояло жутко скрюченное тело Петуньи, накрытое легкой белой простынкой. На пальце ее ноги висел номерок, а ее соседи дружно улыбались мне со стеллажей морга. Это все я… Я с трудом оградила свой измученный разум от жутких воспоминаний и громких разглагольствований совести и сосредоточилась на своем пути. Шла к кинотеатру переулками и немного боялась их темной тишины. Однако ничего не происходило, и я потихоньку успокаивалась, таблетки начинали действовать. Внезапно моя лапа наступила на какой-то мягкий предмет. Я медленно опустила глаза и увидела маленькую книжечку, обитую коричневым мехом. Она была немного грязной, а на правом краю красовалась капля крови. Мне стало страшно и интересно одновременно, моя лапа сама потянулась к странному предмету. Я подняла книжку с земли и легкими движениями стерла грязь и кровавое пятнышко с меховой обложки. Я чуть помялась, но в моих глазах горел яркий огонь любопытства, и я не смогла остановить мелко дрожащие пальцы, потянувшиеся к корочке. Я раскрываю книжечку на первой странице, на ней неровными черными буквами выведено: „Личный дневник лорда Диса Фон Бира“. Мне становится немного не по себе, невежливо вот так взять и начать читать потерянный зверем дневник. Однако эти пожелтевшие страницы так манили к себе, я слышала какой-то запредельно тихий голос на самой границе разума, подмывающий меня перелистнуть хоть одну страничку, прочесть хотя бы еще одну буковку… И я послушалась этого сладкого шепота, наплевав на все свои предубеждения и моральные принципы. Наплевав на ждавшего меня Каддлза. Наплевав на небольшое помутнение разума, вызванное огромным количеством принятых таблеток. Наплевав на свою собственную совесть. Мои глаза жадно забегали по старым листочкам. На первой странице прыгающими буквами были написаны какие-то изречения, всего около десятка заключенных в кавычки цитат. Первая из них гласила: „Имена, как и все названия, надевают на тебя цепи рабства, дают тебе осознание того, что они тебе неподвластны“. Эти слова, словно остывающий воск, въедались в мозг. Следующая надпись гласила: „Пусть осознание своей несвободы придет попозже, чтобы ты смог осознать весь ее ужас. А потом навсегда сбросил с себя ее оковы“. Потом шли куда более маленькие цитаты: невероятные, отвратительные, призывающие отдаться безумию, наплевать на свою „человечность“, отдаться „животным“ инстинктам. Это что, такая философия? … „Религия — лишь модное облачение веры.“ „Искусство — яд для слабых душой.“ „Жизнь — сцена, а ты в ней главный актер.“ „Отдайся жизни как ненасытный любовник, позволь ей показать все свои грани, позволь ей резко войти в тебя, причинить тебе боль. Это прекрасная боль.“ Я перелистываю страницу, осознавая всю отвратность этих гадких слов, я не могу читать эти слащавые, ядовитые изречения. Он что, и вправду поверил в это?.. На следующих десяти страницах идет описание повседневной жизни, через каждую строчку аккуратным почерком выведены безумные цитаты, которые были записаны на первых страницах. Внезапно натыкаюсь на листок с засохшим пятном в уголке. Вверху страницы стоит число „21.12.2002“ Запись ниже гласит: „Сегодня старый ублюдок отобрал у меня сломанную машинку, которую я вчера нашел на улице. У меня опять не осталась игрушек. Я пытался отнять у него желтую копию легковушки, но старик сильнее меня. Он ударил меня по носу и сместил мне кость, теперь в середине лица жуткая боль и трудно дышать. Но никто не поведет меня к доктору, я сам себя обслуживаю. Я со слезами хватаюсь за небольшое выпирающее сердечко и с силой дергаю…“ — текст внезапно обрывается, а затем продолжается снова, более косыми буквами: „От боли я закричал, и дедушке это не понравилось. Он пришел и пнул меня ногой в живот, а затем еще раз, а затем еще, пока мне не стало трудно дышать. Он заметил мои хрипы и поспешно остановился, не хочет, скотина, меня убить, а то еще проблемы с властями будут…“ Я медленно подняла глаза. Я была поражена прочитанным. Как можно было маленькому мальчику выжить в таких условиях?! Меня передернуло, когда я представила себе здорового мужика, избивающего беззащитного ребенка. Дед Диса и вправду был последним отморозком. Мои лапы медленно переворачивали пожелтевшие листы, наполненные криками болями и обиды. Каждый день мальчика избивали чуть по-разному, его почерк тоже чуть менялся, он становился более крупным, более уверенным. Единственное, что не менялось, это безумные изречения, записанные кое-где прямо в середине предложения. Я перелистываю следующую страницу, на ней красной ручкой выведено единственное предложение: „12.06.2007. Этот старый гад сдох.“ Затем идет скудное описание похорон, устройства юного мальчика в качестве хозяина дома, его радости от смерти своего мучителя. Потом вновь начинаются интересные записи, одна из них за 05.08.2007: «Сегодня я впервые попробовал опиум. Когда я шел в магазин, меня остановил темно-зеленый медведь в длинном пальто. Увидев меня, он дерганным шагом подошел ближе и спросил меня, не хочу ли я новых ощущений за скромную плату?.. Я вспомнил слова незнакомца и твердо ответил „Да“. Медведь забрал двадцатку, а затем открыл свой плащ и достал из внутреннего кармана блестящий шприц и протянул его мне. Я в недоумении посмотрел на медицинский инструмент, а затем робко спросил у незнакомца, что мне с этим делать? Вместо ответа медведь ухмыльнулся и со всего размаха всадил мне в вену на лапе острую иглу. Из моих глаз потекли слезы, но тупая боль вскоре сменилась невиданными ранее ощущениями. Перед глазами все плыло, очертания предметов размывались, а я сам чувствовал невероятное умиротворение и спокойствие. Незнакомец ехидно улыбнулся и спросил, не хочу ли я больше? „Давайте все“, - ответил я тихим от блаженства голосом, протягивая торгашу две сотни долларов. В мои руки посыпались капсулы с инъекциями, таблетки, маленькая курительная трубочка…» Я закончила читать, меня мутило от этого признания. Ведь, судя по его записям, Дису тогда было всего двенадцать, получается, что он употреблял наркотики, будучи маленьким ребенком?! Мое сердце дрогнуло, и я поспешила перелистнуть страницы. Размытые обрывки предложений и слов проплывали перед моими глазами, я листала слишком быстро. Я остановилась лишь на семидесятой странице, запись в верхнем углу гласила „08.08.2011“ „Сегодня я лишился девственности“. Краткая запись, написанная дрожащей рукой пробудила во мне болезненный интерес. Я хотела остановиться, хотела захлопнуть эту гадкую книжонку и навсегда забыть о дневнике лорда фон Бира. Но ядовитые миазмы, паром поднимающиеся от старых страниц, уже захватили мой разум. Я продолжила читать. «Это случилось не так, как я предполагал. Сегодня ночью я возвращался из парка, было поздно, и на улицах было мало народа. Внезапно из-за угла ко мне выпрыгнули два крупных бобра, оба темно-желтые. Я медленно попятился назад, а затем побежал, но они легко нагнали меня и повалили на землю. „Не надо…“ — сорвалось с моих испуганных губ тихое слово. Они лишь засмеялись во весь голос, и я ощутил, как с меня снимают штаны. Дальше все за туманом бесконечной боли. Когда они закончили, то быстро ушли, оставив меня на земле, даже не бросив мне порванные штаны. Однако должен признаться, когда второй из них заканчивал, я ощутил прилив почти незаметного на фоне стыдливой боли наслаждения». На этом запись довольно резко обрывалась. Мои лапы сильно дрожали, когда глаза медленно прочитывали страшные строчки; я ненадолго положила книжку на колени, чтобы отвлечься от тошнотворных образов… А затем не выдержала и вновь начала перебирать желтые страницы. Как же это ужасно, а я не могу оторваться, не могу! „Сегодня я впервые был с женщиной“. — запись датировалась третьим числом две тысячи одиннадцатого года, месяц почему-то указан не был. „Я около полугода ухаживал за красивой бурундучихой с шерстью маргаринового цвета. Прямо как у меня. И сегодня ночью мы вместе возлежали на любовном ложе. Мне понравились ее громкие вскрики, когда я медленно оказался внутри нее. Все продлилось лишь около пяти минут, я не стал уменьшать темп или растягивать концовку. Я просто закончил, вызвав очередной громкий вскрик. Прекрасные звуки. Прекрасные крики. Они возбуждают больше, чем само горячее тело, заставляют тебя забыть обо всем на свете в этих тесных объятиях любимой. Мне захотелось услышать, как она кричит еще раз. Я больно укусил ее за возбужденную грудь, упиваясь очередным вскриком боли. Она попыталась оттолкнуть меня, но я просто всем телом навалился на нее и потянулся за лежащим на тумбочке маленьким ножиком…“ — я отвела глаза, даже тихий шепот в голове не смог заставить меня дочитать страшные строки. Садист. Так вот в кого превратился милый мальчик. На страничку упала непрошеная слезинка, когда я подняла лицо, чтобы ночной ветер освежил мою туманную голову. Затем опустила глаза и перелистнула сразу двадцать страниц. Запись датировалась „31.01.2012.“ „Сегодня я испробовал новые игрушки на какой-то молодой бобрихе с шерстью розового цвета. Ей около шестнадцати, возможно, что немного больше. Я поймал ее сегодня утром в городском парке, она совершала пробежку, но, как оказалось, быстро бегать не умела. Когда я принес ее в подвал и стал нагло ласкать розовое тело, ее глаза округлились, а изо рта вырвался сдавленный стыдливый вскрик. Я усадил слабо сопротивляющуюся бобриху на прибитый к полу стул и привязал ей руки и ноги. А потом медленно защелкнул щипцы проводов на выступающих сосках и нажал на рычаг. Ах, какой прекрасный вскрик!.. Она выгнулась всем телом настолько, насколько позволяли жесткие путы. Она кричала долго, натужно и текла. Ей это нравилось. А мне-то это как нравилось… Она перестала кричать лишь когда моя плетка ударила ее израненное тело по шее, заставив бобриху напряженно захрипеть. Я все же не выдержал ее хрипа и грубо изнасиловал истекающее кровью тело. Не выдержал такого прекрасного хрипа, полного безысходности, полного первобытного ужаса. И отчаянного желания. Я не сдержался и слишком резко увеличил напряжение. Она тихо захрипела, когда нежная кожа ее сосков начала медленно обугливаться…“ Книга падает на мои колени, вместе с ней падают две соленые капли. — Сволочь… — горько плача, произношу я, обращаясь к незримому садисту. Я не буду дочитывать эту запись. Меня уже почти вытошнило от мерзости описанного. Но эта сучья книга держала меня в своих мерзких объятиях, заставляя читать дальше… Я подняла записи дрожащими лапами, стараясь не смотреть на подробное описание криков. Дневник будто сам направил мои лапы к следующей записи. «31.09.2013. Сегодня я встретил на улице одного из насиловавших меня бобров. Он заметил меня и ухмыльнулся во всю свою мерзкую рожу. „Понравилось, малыш? Хочешь еще раз в жопу получить, маленькая сучка?“ Я ничего не ответил, а лишь метнул в него недавно полученную мной в Таиланде бабочку. Ухмылка исчезла с его лица, когда он заметил, как из прибитой к стене лапы выбегает струя темной крови. Из его глаз полились слезы, он начал плаксиво извинятся передо мной. Я поднял с земли небольшой осколок стекла и резко вставил острый конец под скулу насильника. А затем моя рука плавно обогнула темно-желтое лицо, срезая скальп с еще живого зверя. Он так кричал… В последние секунды его жизни я успел сравнять счет. А когда пришел домой, то обложил дневник его мехом, в напоминание о…» — книга резко выпала из вспотевших лап, я судорожно сглотнула и начала быстро и глубоко дышать, стараясь прогнать мерзкую тошноту. Мои лапы просто жутко колотило, они поднимались и опускались с бешеной скоростью, кожа пыталась забыть ощущение коричневого меха… Но спустя минуту я все же успокоилась и перевернула где-то десяток страниц, чуть касаясь желтых листов подушечками пальцев. При каждом прикосновении к бумаге меня охватывали волны тошноты, но я выдержала. Читаю очередную запись: «25.11.2014. Я пишу эти строки, стоя на кладбище. Вчера я нашел в библиотеке интересную книжку, она называлась „Введение в психоанализ“ Зигмунда Фрейда. В ней он расписал очень интересную теорию: она гласила, что первым сексуальным влечением мальчика становится его мать. Это несознательный образ сексуальности, подсознательная любовница. Я решил это проверить. Я поехал на кладбище сразу, как только появилось свободное время. Быстро прошел к могиле своей матери, отмеченной огромным мраморным крестом. Как же давно я здесь не был… Ветер развевал мои рыжие волосы и бросал мне их в лицо. Я ухмыльнулся, а затем достал из багажника машины лопаты и вонзил ее в твердую землю. Спустя пять минут энергичных взмахов я уже вытащил дубовый гроб из сырой почвы. Открываю крышку. От моей матери остался лишь белый скелет с кусками рыхлой, гнилой плоти. Из полуразложившейся глазницы выполз жирный белый червь и тут же залез обратно в податливое мясо. Я улыбаюсь. Я улыбаюсь, вытаскивая труп и кладя его на землю. Я улыбаюсь, расстегивая пряжку ремня. Я улыбаюсь, когда мой ч…» С Содержимое моего желудка выливается на желтые страницы, заливая текст мерзкой желтоватой жижей. Я не могу, мое сердце гулко бьется в груди, пытаясь выбраться наружу и убежать от этого кошмара. Голова опасно сильно пульсирует, дыхание прерывается. Из глаз градом текут слезы, смешиваясь с мерзкой субстанцией на книге. Сейчас я потеряю сознание. Мои глаза медленно опускаются, нежная розовая шерсть приминается к самой коже, трепещущей от мерзости рассказа. Я падаю на колени перед книгой и скрючиваюсь, начиная терять зрение…***
По спине прокатывается огненная волна боли, когда тяжелая лапа пинает меня меж чувствительных позвонков. Сознание моментально проясняется, но на меня безумными глазами смотрит тот, кого я больше всего боялась увидеть. Его оранжевые глаза горят огнем, а сам он весь в чьей-то крови. Он медленно подходит ко мне, упиваясь выражением безотчетного страха на моем лице, превратившемся в гримасу ужаса и боли…
