Такая ночь

Какой труд май, какая власть народу… Опять девчонки, водка, кокаин… Он стоял, глядя в темноту за оконным стеклом. Пепел сыпался на подоконник, сигарета тлела в подрагивающих пальцах. Курить не хотелось, давно уже ничего не хотелось. Не хотелось даже виски, но виски помогал хотя бы на пару минут забыть о том, что ничего не хочется. Помогал не думать о том, что этот чёртов огромный город бессмысленно пустой и холодный, что неоновые огни рекламы только раздражают глаза, а тусклый свет в ночных окнах, у таких же страдающих бессонницей, вызывает еще большую тоску. Виски после концерта он купить не успел, в холодильнике завалялась только бутылка водки. Старая добрая водка. Хватит буржуйствовать, Глеб, пей что есть! Может, от неё станет легче. Не так паршиво грустно. И вроде бы ведь всё отлично: концерт прошёл на ура, толпа восторженных фанатов, друзья с поздравлениями, деньги, влюблённые девчонки, липнущие со всех сторон. Но чего-то не хватает, чего-то важного. И в душе скребётся странное чувство, какой-то липкий страх, а чего надо бояться - тоже непонятно. Может быть, достать заначку кокаина? Была же где-то. Давно он не баловался наркотиками, но заначка имеется, на чёрный день. Совсем на чёрный. Нет, пожалуй, этот день, несмотря за ночную черноту за окном, всё-таки такой же серый, как и все. Бред! Бредовые мысли в голове. Может, он уже спит? А сон разума порождает чудовищ! Вот только философии не хватало! Или этот уже водка подаёт голос? А чудовища из темноты за окном скалятся, зовут за собой. А на улице весна. Май. Май. Труд. Праздники. «Землю - крестьянам! Фабрики - рабочим! Власть - народу!» Май. Какой, к чёрту, май?! — Вадик, возьми брата с собой! — Мама, я не собираюсь нянчиться с ним! Да и вообще! Зачем ребёнка на митинг? Не пойдёт же он со мной в одной колонне? — Многие приходят с детьми, я в прошлом году брала Глебушку на шествие с собой. — Ну, мама, что мне ребята скажут, когда я притащу его? Глеб, насупившись, слушал перебранку мамы и старшего брата. Он бы и дома мог посидеть, раз Вадику не хочется его брать, не маленький уже, и без мамы может остаться. Но мама так не думала, и вот недовольный Вадим уже тащит его за собой, больно сжимая ладошку. Он злой, идёт слишком быстро, Глеб вынужден бежать, но он не возмущается, он рад, что идёт с братом на такое важное взрослое мероприятие — митинг 1-ого мая. Действительно, в колонне шестого класса Глеб смотрится совсем смешно и только путается под ногами таких больших и важных товарищей Вадима. — Убери ты его отсюда, — шипит один из школьников, который, размахивая флагом, чудом не задел Глеба по голове. Вадик красный от смущения, или от жары, или от злости. Он незаметно выходит из колонны, тянет Глеба за собой в ближайший дворик. — Покатайся на карусели, — говорит он. — Когда шествие закончится, я приду за тобой. Он сажает брата на железное сиденье проржавевшей карусели-вертушки и, крутнув разок, убегает обратно к своему взрослому важному делу. Глебу обидно и хочется плакать, а ещё ему страшно в этом незнакомом дворе. А вдруг Вадик забудет, где его оставил и не найдёт? Карусель перестала вертеться. Глеб, слегка качаясь, соскочил с неё и пошёл, куда - он и сам не знал, вслед за Вадиком, туда, где играла музыка и весёлые нарядные люди шагали вперёд по улице… Наверное, на площадь, а на площади продавали лимонад и мороженое, а Вадик его здесь оставил. Но Глеб всё ещё не плакал. Колонна уже прошла, и звуков музыки не осталось, а пустая улица для маленького одинокого мальчика — самое страшное место на свете. Глеб тихонько шёл, глядя под ноги, и изо всех сил старался не реветь. — Мир! Труд! Май! — скандировали где-то, но это так далеко и за высокими заборами не видно. Вдруг он сейчас совсем пропадет здесь? Потеряется навсегда-навсегда! Глеб уселся на какую-то корягу у забора и с ужасом стал вглядываться в пустую дорогу. Не плакать уже не получается. Он больше никогда не увидит маму, папу, не увидит Вадика, не попадёт домой. Сейчас придёт какое-нибудь страшное незнакомое чудовище и куда-нибудь его утащит. За спиной уже раздаются его шаги, Глеб весь сжался и втянул голову в плечи.  — Ну и чего ты сбежал? — раздается такой знакомый, родной голос. — Ни на минуту тебя оставить нельзя! Вадик сердито хмурится, но заметив, что брат плачет, садится рядом. И даже берёт Глеба на руки, как мама. Вадик иногда так делает, но редко. Он говорит, что телячьи нежности только для сопливых детей, а Глеб уже мужчина. А Глебу нравится, когда Вадик его обнимает. — Чего ты? — спрашивает брат, он как будто уже и не сердится. — Думал, что я тебя брошу? Дурачок!  — Вадик, не бросай меня никогда, пожалуйста, не бросай! — просит Глеб, уткнувшись ему в шею. Плакать уже не хочется, рядом с братом совсем не страшно, никакие чудовища его не заберут. А где-то вдали продолжают скандировать: «Май! Труд! Свобода! Равенство! Братство!» «Агата Кристи» собирала стадионы. Это был кайф, толпа, скандирующая слова стихов, которые сочинил ты, подпевающая мелодии, которые сочинил ты, а ты сам ещё мальчишка, и это кружит голову. Но рядом брат, он не даст упасть. И всё пополам: гонорары, любовь поклонников, песни в альбоме. Совершенное равенство! И «Агата» навсегда! Братство навсегда! Пополам и радости, и неудачи, и пачку сигарет, и последнюю бутылку рублёвого портвейна, и первую бутылку коллекционного абсента. Напополам с братом. Только с ним можно делить и славу, и жизнь, и любовь, и постель. К чёрту общественные устои и высокие слова о морали, самое ценное, самое важное в жизни — это любовь! И с кем же делить любовь, если не с самым важным человека на свете? С кем, если не с братом? А любовь не может быть неправильной. И брат - это же не просто так, это навсегда! И можно мириться с его: «Глеб, это нам не подходит, перепиши!», «Глеб, мы туда не поедем!», «Глеб, ты идиот! Ты думаешь вообще, что ты говоришь журналистам?!» Стремительно и ярко проносились годы, эпохи, города, люди. Кто уходил, кто возвращался, кто предавал, кто умирал. Только они оставались друг у друга. А потом Вадик женился. Нет, конечно, и у него самого, и у младшего были толпы девиц, и Глеб женился первый, даже дважды, или трижды… Да всех и не пересчитаешь! Но Вадик всё равно оставался для него всем. Он мог сорваться к нему по первому звонку, сделать всё, что он попросит, быть для него кем угодно. С ним было лучше, чем со всеми вокруг вместе взятыми. Всегда. И он полагал, что брат думает о нём так же, а Вадик сказал: "Хватит, Глеб, мы уже не чокнутые мальчишки под героиновыми парами, пора завязывать!" Вадик стал серьёзным и важным. И чужим. И терпеть от такого «Глеб, нам нужно работать, какого чёрта ты опять пьян?!», «Глеб, ты же сказал, что завязал с наркотой!», «Глеб, что ты пишешь? Что за дешёвый пасквиль на власть?!» стало невозможным. Всё-таки Вадик никогда не давал ему свободы, всегда держал за руку и вёл, куда нужно ему. Ни шагу вправо, Глеб, там чудовища, ни шагу влево, Глебушка, там монстры. К чёрту! Пусть нянчится с этой своей, а Глебушка вырос, проживёт и так. Пусть он говорит правильные и умные вещи в телевизоре и здоровается за ручку с президентом, если ему это нужно. Глебу не нужен никто, он сам справится. Свобода! Он ещё докажет, что и без Вадика, и без «Агаты» сможет жить. И жить ещё лучше. Вот она — свобода, абсолютная, безусловная, Вадик отпустил его, даже не споря. Неужели воспринимал, как попытку удержать эту затяжную агонию «Агаты»? Неужели Вадим думал, что это последнее совместное путешествие по городам и селам необъятной родины заставит Глеба пожалеть о чём-то. Тогда зачем даже гримерки разные для них заказывал? Звезды же, твою мать! Брат боялся оставаться рядом с ним наедине! Или он хотел удержать Глеба, просто показав встречающие их полные залы? Да, слава и толпы фанатов у него будут всегда, а Вадик не звонил уже четыре года. Не то чтобы Глеб считал дни, но если быть точным — четыре с половиной года не было ни одного звонка. И нет никаких чудовищ, даже им нет дела до смотрящего в темноту стекла Глеба. Пепел сыпался на подоконник. Каждый вечер, все эти долбанные четыре с половиной года, а домработница, наверное, думает, что он издевается над ней. — Милый, нам скучно! Куда ты исчез? — протянула капризным голоском девушка. Настя? Маша? Наташа? Авдотья? К чёрту! Даже она не обидится, если он не вспомнит, как её зовут. — Мы уже заждались. Ах, да их же две, в темноте показалось, что близняшки, спьяну показалось, что будет прикольно. Да и от двух красоток, повиснувших на нём в клубе, после концерта отбиваться было сложнее. Да и зачем отбиваться, всё-таки он мужчина, а две девицы в постели - это должно бодрить, должно было развеять тоску, заполнить бессмысленное одиночество. Девушки выглядывали из комнаты. Полуголые красивые тела - омерзительно до тошноты. Или это водка? Или это незнакомые чудовища принимают новые образы? Сигарета обжигала пальцы, боль обжигала душу… — Вадик, ты же обещал! Такая вот нелепая свобода… Я в эту ночь с двумя, но я один.