Такая ночь

И мне по барабану, с кем и где ты. Как будто это может мне помочь… Темнота за окном не менялась, и даже луна, в лучших жанрах готики, была как будто бы чёрная; притаилась на небе, и ни тепла от неё, ни света. А в аду снег, наверное, такой же, как пепел от сигарет, горячий и серый. Виски располагает к странным размышлениям, когда время далеко за полночь. Ад с каждым днём ближе, не его ли поджидает томящийся в душе липкий ужас? Интересно, не мучает ли бессонница Вадика? Впрочем, он никогда не жаловался, мирно спал, притиснув Глеба к стене. Хотя, когда ночи у них были общие, Глеб тоже не жаловался ни на бессонницу, ни на тесноту кроватей. То, что опять не уснёт ночью, Глеб понял, когда, приехав в студию, увидел, как Бекерев прячет газету. Можно было бы, конечно, списать на то, что Бекерев просто стесняется того, что читал газету или что листал порно… Но то, как виновато и как-то жалостливо блестели его глаза, и как так же виновато и жалостливо косились и Снейк, и Аркадин, заставило сразу напрячься. Может быть, гримёры, осветители и уборщица тоже смотрели на него похожим взглядом, но он видел только свою группу. Новую успешную крутую группу. Суровых рокеров, которые по утрам читают свежую прессу! На первой полосе отобранной газеты красовался портрет Вадика и пафосный около политический заголовок. — И что? — спросил Глеб у потупивших взгляд ребят. Ожидают, что он порвёт газету и будет биться в истерике, увидев только фотку старшего брата? С чего вдруг? Он ни с кем не делился причинами своей бессонницы, депрессии и стремительно прогрессировавшего алкоголизма. Наоборот, на каждом углу кричал, что на Вадика ему плевать, они просто соседи по планете, и даже в детстве делали вид, что знакомы, только под влиянием общих родителей. А с «Агатой Кристи» случайно вышло… Его заставили под пытками. — Вадик, как обычно, в шоколаде. Я рад за него, — почти искренне сказал Глеб, машинально отметив, что брат похудел, и даже помолодел, и явно не пьёт, а может даже и курить бросил, и занимается йогой, к примеру. — Нам бы тоже не помешала публикация на пару разворотов, — занудил опять Снейк на правах директора. Так вот в чем дело! Всё лавры «Агаты» не дают покоя! — Так устрой! Я что, против? Двину красивую речь, могу в стихах. — Глеб, тут такое дело, — Снейк замялся. — Нам бы пропиариться как следует. А то пятый юбилей на носу, турне, альбом, да и деньжат бы не помешало. — Нет, — прервал его Глеб. Не в первый раз затевался этот разговор. Уже пару месяцев Снейк капает ему на мозги, что неплохо было бы достать труп старушки Агаты и попытаться выжать из него чего-нибудь для новой группы. То подъедет с предложением поговорить с братом, чтобы хиты «Агаты Кристи» петь, то с идеей пригласить Вадима, как свадебного генерала, на концерт «Матрицы», а последнее время передаёт ему многочисленные просьбы каких-то серьезных дядей из музыкальных кругов, которые жаждут, чтобы «Агата» отыграла пару-тройку концертов. «Я даже сам позвоню Вадиму», — обещает он. Но Глеб не выйдет больше с братом на одну сцену, никогда. Да и Вадим не захочет, зачем ему это? Зачем ему, такому правильному и прилизанному, неудобный брат с дурной славой, кучей проблем и тараканами в голове? Но искушение позвонить Вадику было велико. Глеб даже подальше закинул телефон и затянулся новой сигаретой. Если Вадика мучает бессонница, он, наверное, играет на гитаре, он не любит тратить время бессмысленно - он не будет по три часа смотреть в пустое окно. *** Вадик играет на гитаре. Глеб всегда любил слушать, как брат играет. Причём слушать тогда, когда Вадик не видит, что он слушает. Один он всегда играет по-другому, задумчиво перебирая струны, обрывая одну мелодию, начиная другую, бросая её на середине и переходя на новую. Перемешивались простые мотивы привычных дворовых песенок, что-то с пластинок, которые Глеб у него таскал, и что-то совершенно незнакомое, что-то созданное самим Вадиком. Глеб слушает, прикрыв глаза, и немного завидует, он тоже пробует играть украдкой на гитаре брата, но у него так не получается. Пока не получается. У Вадика уже своя группа. Вадик скоро закончит школу и уедет учиться. Глеб не плачет, он уже взрослый, а Вадик пообещал, что оставит ему свою старую гитару и все пластинки. Глеб ни за что бы не признался, что он променял бы желанную гитару, лишь бы Вадик не уезжал. А то чудовища, которые при нём боятся высунуть нос из-под кровати или заглядывать вечерами в окно комнаты, немедленно вылезут, увидев, что Глеб остался один. Но Глебу уже десять лет. Глупо верить в чудовищ, глупо забираться к брату на колени, в попытке от них спрятаться, но Вадик хоть и смеется, хоть и ворчит, что брат ведет себя по-детски, покорно его обнимает и говорит, что не отдаст никаким чудовищам. *** — Нас приняли в рок-клуб. — Угу. — Ты чего? Глеб, меня приняли в рок-клуб! В тот самый! Моя группа будет популярной! — Да мне по барабану! И ты, и твоя группа! — Глеб, чего ты дуешься? Вадик добродушно усмехается и взъерошивает его волосы. Кудряшки лезли в глаза. Они отрастают так быстро, будто заколдованные. А вот у Вадика прическа крутая, и серьга в ухе, и джинсы. Он совсем другим кажется здесь, дома, будто бы чужим, и такому Вадику Глеб не может рассказать, как по нему скучал, как ему не хватало брата. А теперь у него ещё и группа, классная группа. Зачем ему Глеб? А Глеб тоже научился играть на гитаре и даже пишет стихи. Только как об этом сказать Вадику? Тот ли это Вадик, по которому он скучал? — Мама говорит, ты обижаешься, что я редко приезжаю?.. — Вот ещё! — фыркает Глеб, отстраняясь от его руки. — Что я, ребёнок, по тебе скучать?! — А я по тебе скучал. Всё думал, как там мой братишка? Чем занимается? Глеб никогда не признается, что тоже часто представляет, как живёт без него Вадик, какие у него крутые, яркие друзья-рокеры, как вьются вокруг него красивые девушки, такие же, как в журналах, которые нельзя смотреть будущим комсомольцам. Он завидует брату, но скучает по нему больше, чем завидует. Только признаться сложно, и он говорит: — А мне по барабану, с кем и где ты. Вадик не обижается, только смеётся: — Конечно, ты же занятой мальчик. Школа, музыка. Мама говорит, что ты и стихи пишешь. А я слышал вчера твоё соло на гитаре, — добавляет он. — Вот закончишь школу, возьму тебя в свою группу. Глеб растерянно молчит. То, что Вадик слышал его, и ему понравилось, наполняет каким-то восторженным теплом. Но почему он не зашёл вчера? Тоже подслушивал украдкой? И неужели он всерьёз про группу? — Или это тебе тоже по барабану? — По барабану, — ворчит Глеб и прикусывает губу, испуганно подняв глаза на брата: вдруг сейчас обидится, передумает… Или он и без того просто смеётся над ним и всё равно бросит одного здесь? Но Вадик тепло улыбается и серьезно говорит:  — Ударник у нас есть, нужен басист. И Глеб обнял его. Просто прильнул, как в детстве, прижался всем телом, и Вадик обнял в ответ, нежно, по-братски. А младший, видимо, с самого детства был больным извращенцем, и поэтому полез целоваться. И Вадик не оттолкнул его, ни в тот раз, ни в следующий: он просто всегда потакал своему брату, вечно боялся обидеть… Целых двадцать лет набирался смелости, чтобы ответить "Нет!" И сделать запоздавшее строгое внушение, что братьям не пристало спать вместе. Чудовища в темноте за окном довольно скалились, как будто им нравилось, что Глебу до сих пор паршиво и больно. Недокуренная сигарета обожгла пальцы и полетела на подоконник в кучу пепла, в висках пульсировала непонятная боль. «Почему, Вадик? С кем ты сейчас? Шепчешь ли жене те же слова, что когда-то шептал брату? Или пытаешься забыть все те годы, как дурной сон? Согласишься ли на эти идиотские концерты, если Снейк тебе позвонит? И что это изменит? Позвонить бы, спросить тебя обо всем. Но три часа ночи, оценишь ли? Да и что ты сможешь ответить?». Кому нужны вопросы и ответы, Когда опять такая, сука, ночь!