Такая ночь

Не наша ночь… — Хреново выглядишь, — едва глянув на него, заключает брат. — Ты тоже не мечта девичьей грёзы, — огрызается Глеб. — Вопрос спорный, — усмехается он. — Хотя я и не стремлюсь. Это ты у нас будоражишь умы и сердца всех девочек от пяти до семидесяти, даже несмотря на вечный перегар. Загоняешь себя в гроб, братишка.  — Да пошёл ты! И мы собрались не обсуждать моё будущее, а работать. Отыграем концерты и разбежимся, каждый к своему… гробу. Вадик будто бы хочет что-то сказать, но отходит и молча берётся за гитару. *** Глеб проклинал себя, что поддался всё-таки на бесконечные уговоры и дал согласие на временное воскрешение «Агаты»: достали. Он был уверен, что откажется Вадим, и проблема решится сама собой. Неужели Вадик надеялся, что откажется он? И вот теперь совместные репетиции, ежедневные встречи, попытки возродить что-то похожее на нормальные отношения двух братьев. Нормальные! Что есть норма? Кажется, нормальности просто не может быть в его жизни! Нормальные люди спят ночами, а не вглядываются до боли в глазах, бездумно и обречённо, в тёмное окно. Не ждут чудовищ из кошмаров. Не пьют в одиночку. Не страдают от горького разочарования в своей успешной и блестящей жизнью. Не бегут прочь от серьёзных отношений. Нормальные люди взрослеют, уж после сорока точно. И, главное, нормальные люди не сходят с ума от тоски по родным братьям и не ревнуют их к женам и детям. Вадик нормальный, он Вадику не нужен. Вадик и так слишком долго терпел. Наверное потому, что «Агата Кристи» значила для брата всегда гораздо больше, чем он. Любимое детище, жизнь. Но чтобы избавиться от Глеба с его сумасшествием, он смог отказаться и от неё. А Глеб всё не верил, всё ждал, что, как обычно, через пару дней после ссоры Вадик придёт мириться, скажет, что расстаться им немыслимо, что он никогда не оставит братишку. И тогда он признается, что пошутил, ещё и обидится — как брат мог поверить, что Глеб может легко отказаться от «Агаты»? Никто не просил прощения, никто не обиделся, «Агата» умерла в корчах и муках. Вадик равнодушно подписывал документы «бракоразводного процесса» — свободное плавание, творческая независимость, «раздел имущества» — песни группы не исполняются бывшими солистами на своих концертах… И брат даже не спросил: «И что ты дальше будешь делать, Глебушка?» Оказалось, что можно жить и без «Агаты Кристи», и без Вадика. Можно. Но зачем? Вадик так и не понял, что он пытается докричаться до него, что он умоляет: «Не бросай меня! Не оставляй одного!» Просит, как умеет, умоляет, насколько позволяет гордость, каждой строчкой своей новой песни, каждой нотой, каждой новой выходкой. Но Вадику плевать, он даже ни разу не пришёл на концерт «Матрицы». *** Отгремели эти чёртовы концерты, осчастливленные фанаты взорвали интернет: «Ах, какая радость!», «А вдруг они возродят группу?!», «Матрица это совсем не то, да здравствует Агата!», «Нет, Матрица это как раз то, да здравствует она!» Работать над новыми выступлениями старой группы было просто и привычно. Знакомые слова, знакомые аккорды, знакомая атмосфера, Глеб иногда даже забывал, что больше нет ни «Агаты», ни прежней жизни. Вадик, как обычно, нудил и требовал; он, как обычно, огрызался, чтобы потом всё равно сделать как хочет старший брат. Только после репетиций они чинно и церемонно прощались и разъезжались в разные стороны. Оба концертных вечера прошли как один миг, и тоже всё было очень привычно: и огромные залы, и ликующие зрители, и драйв, и эйфория после выступлений. Всё как обычно! Но не забыть о том, что прошлое осталось только прошлым, и никто не хочет его возрождать, помогала равнодушная темнота за окном пустой квартиры. Ночь, снова ночь. Обыкновенная бесконечная одинокая ночь. Одна за другой. Ночь не менялась, даже если он знал, что утром увидит Вадика, потому что изменился Вадик, и ему плевать на то, что его брат до сих пор боится темноты. *** — А он ведь, успешный и довольный, так и не понял, что это ты сделал для него. Теперь билеты на московские и питерские концерты Матрицы за пару дней раскупают. Глеб подъехал подписать новые бумаги. Прав всё-таки Вадик: зачем они писали песни, если эти песни теперь лежат мёртвым грузом? Если Вадик хочет, пусть поёт их. И, на счастье Снейку и фанатам, «Матрица» тоже будет периодически петь «Тайгу». Или нет, «Тайгу» не будет, но что-нибудь из старенького, почему нет?.. Глеб приехал неожиданно рано, но Вадик уже был в офисе, и ещё кто-то с ним. Юрист? Новый директор? Новый солист новой группы? — У них и так всё было отлично, — в голосе Вадима чувствуется улыбка. Неужели он всё-таки радуется успехам брата? — Но стадионы-то собирала Агата, и в топах на радио её песни держались. Да он же опять устроит тебе истерику, если узнает! И, как обычно, даже спасибо не скажет. — Зачем ему знать? И неужели не похоже, что это я хочу вернуться на сцену и купаться в лучах заслуженной славы? Организуем мой тур, буду петь песни "Агаты Кристи". — А тебе это надо? — Поклонники точно будут рады. А Глеб решит, что мне нужна была реклама… — Тебе? Как же! — сколько скепсиса в голосе его собеседника. Глеб замер, стараясь не обнаружить своего присутствия. Чужие разговоры подслушивать, конечно, нехорошо, но сколько всего интересного можно узнать! Например, то, что "Матрицу", оказывается, Вадик для него придумал и Снейка подговорил, чтобы он правильную мысль до брата донёс. И следит из своего высокого кресла уважаемого музыкального продюсера, чтобы никто Глебушку не обижал, и сумасшедшие фанаты создавали нужную толпу на концертах, и приглашали их в нужные места, и писали нужные статьи в нужной прессе. И всё просто — группа Глебу нужна. Что ещё Глеб будет делать? Он же ничего, кроме кривляний на сцене, не умеет и не знает ничего, кроме музыки и сомнительного рифмоплетства. Не выживет, расстроит маму или, ещё хуже, будет мешаться под ногами. Компрометировать своими выходками, напоминать о том, что нужно вычеркнуть из правильной благопристойной жизни. Нежелание видеть Вадика, пересилило любопытство посмотреть на его болтливого собеседника. Да, брат спорил, защищал, говорил о его достижениях, о его таланте. Но старший брат на то и старший, чтобы хотя бы вслух не признавать, что младший пропадёт без него. Неужели так и есть? Неужели он без Вадика ничего не может? Ладно, с тем, что жить без него хреново, это было понятно сразу, но то, что и петь без него у Глеба не выйдет, это уже слишком! Серый от пепла подоконник, чёрная непроглядная ночь. Не та ли это чёрная ночь того чёрного дня, когда можно доставать припрятанный кокаин? Или нет смысла? Какой от него толк? На пару часов забыться, чтобы потом опять думать и думать об одном и том же. Или искать следующую дозу. Вернуть героин? Медленная, но верная смерть... Но и на пачке сигарет надпись: «Курение убивает». Может и убивает, но медленно, слишком медленно. Мы все живём, чтобы умереть, просто коротаем время до смерти, чего трепыхаться? Чего страдать по придуманным причинам? Всё неважно! Вот ухмыляется в ночном мраке страшная тень. Чудовище из детского кошмара, которое может прогнать только Вадик. Оно-то точно знает, что там за этой темнотой. Ад? Рай? Пустота? Всего-то шаг, и узнаешь, увидишь, почувствуешь... Главное, думать ни о чём не придется и чувствовать тоже не надо будет. Что-то щедро сегодня чудовище на обещания. Звонок в дверь, слишком настойчивый. Незнакомый звук для этой ночной тишины, он повторяется и повторяется. Неужели соседи из дома напротив, которым мешает спать свет из его окна? Глеб бросает очередную истлевшую сигарету и идет открывать. Может, грабитель? Маньяк-убийца? А то, говорят, самоубийство - страшный грех, ну если в какого-нибудь бога верить. А разве он думал о самоубийстве?! Не больше, чем обычно. Да, это ерунда, он ведь всё равно не собирался бросаться вниз из окошка, как неуравновешенный подросток, или резать вены тупым ножом, как истеричная дамочка. Или всё же собирался? Вколоть лишний шприц, как настоящий рокер-психопат? Нет, не собирался, конечно. На пороге стоит Вадик. Или всё же собирался? — Ты не приехал подписывать документы. — И ты ждал до трёх часов ночи моего появления и только потом решил наведаться сам? — Я думал, мы всё решили, и ты согласился. Что случилось, Глеб? — Ты всё решил. Неоценимая помощь, Вадик! И чем я расплачусь? Ты, правда, считаешь, что моя группа совсем загибается без песен Агаты? Вадик молча смотрит ему в глаза и, не дожидаясь приглашения, отстраняя брата, проходит в квартиру. Глеб идёт за ним на собственную кухню. Берёт стакан собственного виски, глядя, как брат наливает себе из ополовиненной бутылки. Он сейчас начнёт говорить про свои типа-очень-нужные сольники, потом вновь про смысл творчества, потом про то, что беспокоится за него и чувствует ответственность за непутёвого младшего братца. Приплетёт что-нибудь про маму… — Я считаю, что моя жизнь загибается без тебя, — говорит вдруг Вадик. Это может быть сном, но Глебу снятся только кошмары, а то, что Вадик рядом с ним, то, что Вадик обнимает его как много-много лет назад, то, что он несёт какой-то бред о том, что их сумасшествие общее, что они уже слишком старые, что ничего хорошего не выйдет… И ещё много бесполезных противоречивых слов о том, как он его ненавидит. И это самый лучший безумный кошмар. И Глеб готов переживать его вечно. Чудовища медленно тают в темноте, и сама темнота меняется, больше не страшно, больше не холодно, и пустоты больше нет. Он потом спросит ещё обо всём, узнает, почему Вадик ушёл, и как им быть дальше. Но он ведь вернулся за ним, не оставил одного, брошенного и потерянного, в чужом огромном мире. Глеб ещё спросит, почему он так долго не возвращался. Пока это неважно, потому что ночь вот-вот закончится и настанет новая. И снова, и снова. И Вадик будет рядом. И снова ночь…