marriage

Плакать Кёнсу прекратил, едва переступил порог. Сразу прилёг отдохнуть с дороги, а со следующего утра ничего не чувствовал, кроме физической усталости и вредного сынули в утробе. То ли потому что из-за пережитого отказался от эмоций, как Деймон из «Дневников вампира»*, то ли потому, что запах Ким Чонина действовал сродни анестезии. Если бы речь не шла о потере важного человека, то Чонин бы покрутил у виска, потому что это было странное поведение даже для беременного. Беременному полагалось много спать, волноваться и суетиться из-за покупок детского тряпья. Кёнсу пробыл первую неделю под крышей своего старого дома точно тень. Закутался в теплый шерстяной кардиган (в июне-месяце!) и передвигался незаметно. Его лицо не трогало ни одно яркое переживание. Он бродил по комнатам без ясной цели, но Чонину врал, что желает посмотреть, как много тут изменилось за прошедшее время. На восьмой день пребывания Кёнсу поддался порыву души и всё-таки прилип к альфе, чтобы найти утешение, от которого отказывался прежде. Он больше не смог выносить вежливую дистанцию между ними; ему требовалась поддержка более интимная и честная, нежели та, которую давал Чонин из уважения к омеге. Кёнсу нуждался в теплоте. Ни родители, ни друзья, ни кто бы то ни было её не подарит. Потому что рядом их не было. Но был Чонин. Кёнсу кинулся к альфе поздним вечером, когда Чонин выходил из ванной. Тот, ни о чём не подозревая, оттягивал от кожи противную футболку, которую приходилось надевать, чтобы не смущать Кёнсу. Рассуждал, читать ли рабочую почту или сразу пойти на боковую. И вдруг его поймали на полпути. Кёнсу не объяснил взволнованному мужчине, что с ним случилось, но туго опутывал пояс и трусливо жался телом. Принюхивался к альфе, отказывался отпустить его и честно умолял не отталкивать. Правда, вскоре Кёнсу исполнился идиотской ненавистью к себе: — Продажность омег заключается не только в том, что они трахаются со многими и ложатся под любого, кто предложит. Продажные даже такие, как я. Как давно Чанёль меня оставил? А я уже тут? Схватил тебя так, будто мы опять мужья. Я так легко переметнулся. — Ну в самом деле, Кёнсу, ты не «переметнулся» и сам это знаешь, — проскулил пахнувший мылом Чонин, запустив ладонь в его лохматую шевелюру. Он мягкими движениями гладил его и млел. — Для чего ты оскорбляешь собственную искренность? Прекрати. Ты не прав. Если проигнорируешь мои слова — всыплю по первое число, как маленькому. Кёнсу фыркнул отцовским ноткам в голосе альфы. Чонин его и пальцем не тронет, это очевидно, как Божий день. Куда проще представить, что Чонин за ним хвостиком бегать будет, разговаривать с сыном или еще что-нибудь эдакое. — Нельзя считать шлюховством стремление быть счастливым. — Чонин ссутулился и едва не смял дрожавшее тело в своих руках. Ему было больно за Кёнсу. — В какой-то момент ты счастлив с одним человеком, но всё проходит, потому что нет ничего вечного. Это не грех — найти новое счастье в другом человеке. Мы ищем место, где будет лучше. Ты тоже его ищешь. Я ищу. Мы все такие. Поэтому, пожалуйста, не отзывайся о себе плохо. Ты же не интриган с алчным сердцем. Ты обычный омега. Чонин стиснул его, услышав первый всхлип. Он попытался заглянуть Кёнсу в лицо, чтобы стереть с ресниц слёзы, но слёз не обнаружил. Только пылавшие краснотой щёчки и благодарность во взгляде. Всхлип означал совсем не то, о чём Чонин подумал. У Чонина вздох застрял в горле. — Если ты находишь во мне утешение, то не стыди себя за это. Я помогу тебе встать на ноги, я ведь обещал. Кёнсу уткнулся лбом обратно в грудь альфе и обидчиво забубнил: «ты где так быстро мудрости набрался, паразит? Ведь ничего же не умел». Чонину стало смешно, и он ласково погладил фигуристого омежку, откровенно балдея от близости. Он и сам не понимает, где умных речей набрался. Но они помогли, и это замечательно. Тому, что Кёнсу раскрылся, немало поспособствовало поведение Чонина. День за днем альфа навязчиво крутился рядом и топил Кёнсу в своей ласке, сделав определенные выводы из недавнего случая. В какой-то миг Кёнсу от нее откровенно опьянел. Даже ночью Чонин пробирался из гостевой комнаты к Кёнсу в кровать, хотя обещал по-джентльменски держать дистанцию. Чонин просто не смог спать в другом месте, зная, что их снова двое и с Кёнсу ему приятнее. Кёнсу чувствовал себя окутанным — ночь за ночью из снов исчезли кошмары. Если он просыпался, чтобы сбегать в туалет, то обнаруживал близ себя Чонина. Тогда Кёнсу спешил вернуться из уборной, трогательно заползал на чужую половину постели, утыкался в Кима и ждал, что Чонин среагирует и укроет собой. Ни о каком сексуальном подтексте речи не шло. Для этого Кёнсу был слишком занят своим горем. А Чонин искренне дорожил обретенным доверием и подрывать его не решался. Ему нравилось уже то, что он сможет увидеть последний месяц беременности, пожить предродовой суматохой, восполнить нехватку ветивера в лёгких. Чонин был очень слаб перед Кёнсу и держал это открытым. Он предлагал поступить с этим, как омеге вздумается. Кёнсу был этим тронут настолько, что быстрее выкарабкивался из собственной тьмы. На второй неделе пребывания в доме прекратились его прострации. Он не погружался в мысли, как было раньше. Просто иногда прятался за книгами, не способный справиться с разбитым сердцем в одночасье. Тем более, его сильно смущали нежности Чонина. Они тревожили все-все струны в омеге. И он прятался за книгами. Пока однажды Чонин не вторгся и туда. От Чонина воздух в гостиной стал спёртым и до безумия вкусным. Кондиционер едва поспевал охладить и очистить комнату. Альфа пристроился на диван к читавшему книгу Кёнсу. Положил голову на его колени, выкинул длинные конечности за подлокотник и сверлил голодным взглядом книжную обложку. У омеги побежали мурашки, предупреждая о слишком сильном, утробном желании самца. Альфа не скрывал своих намерений. Его не по-детски тянуло пометить Кёнсу: тронуть губами то самое место и сделать его своим. Чонина съедала жадность. Сколь близко он бы ни стоял рядом с Кёнсу, ему было мало. — Я чувствую, как сильно ты этого жаждешь, — произнёс Кёнсу робко, сжимая пальцами книгу. — Я жажду пометить совсем не потому, что мне это инстинкт диктует, — Чонин выглянул из-под книги, поймав взглядом взгляд любимого им Кёнсу, — я готов взять на себя ответственность за твою судьбу. За нашего первенца. И защищать вас. Пока ты тут не поселился, я и не осознавал, как сильно этого хочу. — То есть… не секс? — Не секс, — кивнул Чонин. — Пока что. Кёнсу заметил, что в общении Чонин избрал самую верную тактику из возможных — он честен. Он тревожил своими чувствами, признаниями и привязанностью. Чонин и сам не понимал, что, ведомый искренней любовью, погружает Кёнсу в новый омут. Чонин перевернулся на бок, уткнувшись носом омеге в пупок. Его дыхание щекотало кожу. — Кстати, о птичках. Я тут призадумался. Пусть на первое время колыбелька постоит в нашей спальне? А тем временем давай обставим комнату справа? Под детскую. Раз уж ты перед ней чаще всего околачивался. Я уже приглашал дизайнера, чтобы он оформил всё красиво, а теперь думаю, что этим можешь заняться ты. Возьмешься? Тебе нужно какое-то занятие. — Рассчитываешь, что я останусь жить с тобой, раз Чанни меня бросил? Кёнсу загнул уголок на нужной странице, захлопнул книгу и тяжело посмотрел на лежавшего Чонина. Тот и не думал подниматься. Его остриженные на днях волосы красиво разметались по джинсам омеги. — То, что я сказал, связано не с моим эгоизмом. Я не пущу тебя одного в ту мелкую квартирку. Со шрамом от кесарева и новорожденным сыном. Первые полгода даже не думай туда рваться. Там мало места. И нет условий для твоего восстановления. И там нет меня, чтобы приглядывать за тобой. Кёнсу кивнул, огорчившись. Его любимую квартиру, его анкил, считали каким-то нищебродским шалашом, хотя она вполне современная. — Но вместе с этим, — дополнил Чонин жалостливо, потеряв всю грозность. Его глубокий голос звучал непередаваемой мелодией, — ты осуществишь мою мечту, если останешься тут навсегда. Чонин зажмурился. Кёнсу опять почувствовал спиной острые мурашки. И его сердце забилось как дикое. Кёнсу не мог с этим поделать что-то. Он смутился и вскочил с дивана удивительно шустро в его положении, не зная, куда себя деть от волнения. На ватных ногах побрел в непонятном направлении, откинув спину назад из-за тяжести плода и подперев ладонью поясницу. Чонин улыбнулся ему вслед, поднялся на локтях и позволил сбежать. Таких моментов становилось больше. От любого знака внимания Кёнсу невольно алел, а сын в утробе вообще в эйфории фортели выделывал, показывая отцу, что он болеет за него. До мог вздохнуть свободно, пока Чонин отъезжал из дома по делам. Кёнсу использовал возможность, чтобы избавиться от наваждения, подпитанного запахом истинного альфы. Переводил дыхание, успокаивал встревоженное симпатией сердце и брал под контроль сознание. Это была отличная возможность отрезвить себя. А потом он словно очнулся ото сна. У него было важное дело, без которого он не мог отпустить Чанёля. Коли Чонина нет рядом… Кёнсу сходил за телефоном, уселся в мягкое кресло и набрал рабочий номер Пак Чанёля — на сотовый было бесполезно звонить; альфа бы не ответил. — Добрый день, канцелярия, слушаю Вас. С кем соединить? — отточено произнес голос, умело сочетая любезность, покорность и деловой тон. — Отдел сбыта, пожалуйста. Пак Чанёль, — чтобы не выронить от беспокойства трубку, Кёнсу подхватил ее второй рукой. — Господин Пак Чанёль с недавних пор не числится в штате. Можете ли Вы назвать имя другого специалиста, который, по Вашему мнению, способен Вам помочь? У Кёнсу сердце ухнуло в пятки. Предчувствие не обмануло: Чанёль действительно повторил то, что сделал пять лет назад — убежал. И вновь по вине До Кёнсу. Вот только куда на этот раз. Кому он выдал бы своё месторасположение? — Думаю, кроме Чанёля никто не поможет… А хотя погодите! Бён Бэкхён. Можете соединить меня с Бён Бэкхёном? Будто сверяя информацию, сотрудник канцелярии молчал. — Простите, но господин Бён Бэкхён взял отпуск и также отсутствует в офисе. — А его мобильный? С ним можно связаться по личному номеру? Понимаете ли, вопрос не требует отлагательств. — В отпускной карте сказано, что его мобильный в режиме роуминга и звонки нежелательны. Я при таком условии не вправе совершать вызов заграницу. Извините. Может, мне соединить Вас с непосредственным руководителем проекта? Назовите, пожалуйста, объект или его физический адрес. — Н-нет, спасибо. Я перезвоню вам в другой день. До свидания. Сказать, что Кёнсу шокирован, — это ничего не сказать. Это же не совпадение, что и Пака, и Бёна не было на работе? Могло ли случиться так, что Бён улетел из Кореи вслед за истинным альфой? Или такой правды хотел Кёнсу, чтобы не испытывать чувства вины? Его пульс участился, когда сквозь раздумья прорезалась музыка, издаваемая телефоном в опустившихся руках. Кёнсу прочел имя абонента, глубоко вздохнул и ответил. — Алло, Чонин? — Привет. Надеюсь, не отвлекаю. Тут такое дело… Я знаю, ты в последнее время гнездишься и ищешь покоя, но можно папе навестить тебя в полдник? Он очень скучал по тебе. Правда, официальной версией его визита он называет «консультацию опытного папы первороженнику». Чонин насмешливым тоном выдал потаенные намерение своего папы, не поведя бровью. Яблоко от яблони недалеко упало. Кёнсу сознавал, что Чонину трудно с бывшим мужем. Любой шаг или любой выбор следовало обдумывать и обсуждать. Кёнсу ощущал необходимость отплатить за это. — Ой, ну конечно. Я буду рад! — Кёнсу перевёл дух и попытался справиться с ощущением, что его поймали на месте преступления. — Вот и славно, я ему перезвоню сам. А ты пока готовься. Он считает, что ты мало гуляешь на свежем воздухе. — Чонин-а, погоди, — позвал омега, огладив живот, который ему когда-то заделал этот наглый альфа. — Мне нужны палитры и сэмплы строительных материалов для комнаты сына. Можешь достать их мне? Чонин озарился в лице, вопреки тому, что находился на экстренном серьезном совещании. Точнее, на перерыве такого совещания. Восторгу не было предела. Он выстреливал словами как пулеметной дробью. — Я так рад, Кёнсу! Конечно, принесу. Что еще тебе нужно? Скажи. Я обо всем договорюсь. — Пока только палитры и сэмплы, — скромно пробубнил тот. — Может быть, каталоги «Икеи» потребуются. И поищи бригаду, которая займется чистовой отделкой. — Хорошо, любимый! Я скоро! — и Чонин повесил трубку, не сознавая, как только что назвал истинного. А До Кёнсу в эту минуту покраснел как маков цвет. Мысли спутались, чувства смешались, ум за разум зашёл. А на сердце так сладко заколотилось, что омега оторопел. Он помнил, как уже испытывал подобное к Чонину. Это не пепел по ветру пускать; это новая свежая влюбленность. С губ сорвался тяжкий вздох. Этого следовало ожидать. Они истинные, они будущие родители, они вместе пережили тяжелый период омеги, они были друг с другом четыре недели. Кёнсу не мог не отозваться. — И вот вопрос: это идеальный расчёт Чонина или закономерный результат жизни? Взрослый омега примчался к Кёнсу минута в минуту. Он откинул на коридорный пуф купленные внуку подарочки, вихрем метнулся к омеге и облапал его с ног до головы. Кёнсу едва удалось затащить папу Чонина в гостиную и переключить внимание со своего живота на вкусный китайский чай. Впрочем, старый омега и в кресле неуёмно ёрзал, выводя мальчика из колеи, в которую тот едва вернулся. — Ох, золотце мое. Ты такой очаровательный. Чувствую себя безумно счастливым, что застал тебя в таком виде! Тебе ведь со дня на день рожать. Это была чистая правда. До операции оставались считанные дни. В Кёнсу больше не осталось свободного места для кульбитов сына. Тот занял финальное положение и притаился. И слава богу. Из-за повышенной чувствительности Кёнсу, наверное, и мягкого толчка бы не вынес. Он порядком устал от своей кривой фигуры, от вечной тяжести, от гормональных всплесков и бессонных ночей. Прошлой ночью на бёдрах и животе образовались стрии. Кёнсу едва не заплакал, обнаружив их. Эти красноватые бороздки уродовали тело. — Они пройдут, — махнул изящной ладошкой папа Чонина, грызя шоколадную импортную конфетку. — Побледнеют и станут меньше. А еще… хм… помнится, у меня ноги болели. У тебя болят? Акушер говорил, что надо кальция погрызть. Я погрыз, и стало попроще. Просто Чонин решил высосать из меня все минеральные вещества, потому что стал получать их меньше. Кёнсу смущенно кивнул. Он на такие темы только с доктором общался, а обсуждать вне кабинета про опустившийся живот, ложные схватки или испачканные выделениями простыни было неловко. И вместе с тем очень по-семейному. — Не волнуйся, милый, скоро ты встретишься с малышом, и нынешние тяжести отступят. Но всё-таки! Ты такой милун, — старый омега очутился рядом и уже тягал Кёнсу за щечки. —Неудивительно, что Чонин ныл без тебя. Ты так и манишь. — Чонин ныл? Вы серьезно? Папа отнял руку, помедлил, но расплылся в довольной мине. Все его глубокие морщины стали темнее. — Милый, более чем серьезен. Когда вы развелись и он обещал не лезть к тебе, то описывал своё состояние так, словно кусочек за кусочком отрывает себя от тебя, чтобы ты был свободен. Жа-а-алобным таким голоском. Мистера Кима аж довёл. Потом он ныл, когда возил тебя на осмотры. Он заявлялся к нам за утешением и спрашивал, чем восполнить пустоту. Ему очень хотелось тебя затискать. Так он говорил. А потерянные восемь месяцев твоей беременности он компенсировал справочниками. Я уже устал от него слушать «я читал» или «в книге говорилось». Так и тянуло вмазать ему и крикнуть, что не все сказанное в справочниках обязательно с тобой случится. Кёнсу зарделся. Он ведь тоже часто слышал о чтении. Не вставая с места, он поймал ладонь бывшего свёкра. — Вы такой замечательный, — проскулил он. Кёнсу скучал по папе Чонина, который постоянно дискредитировал якобы сильного крутого Чонина. Папины признания долгие годы подкармливали любовь Кёнсу надеждой. Помогали понять Чонина лучше. Старый омега умилился и примостился на то же кресло, где развалился пузатый Кёнсу. — У меня ощущение, будто ты вернулся в семью, — признался он и по-родительски обнял мальчика. — Не могу думать об этом иначе, хотя Чонин повторяет мне, что ты не считаешь его мужем. Кстати. А Чонин где? Почему он оставил тебя одного в таком положении? Кёнсу потратил минуту, чтобы вернуть голосовым связкам крепость. Он до боли любил семью Кимов. — Он поехал на совещание. У них там какие-то сроки горят. Папа с долей артистизма вскинул брови в удивлении. — Разве он не в отпуске? Кенсу понимающе улыбнулся и доверчиво положил омеге на плечо голову. — Официально да. Но он же директор. Он срывается в любую минуту, если он там нужен. — Дуралей, — на старческий манер рыкнул омега. — Не может любимому покой перед родами обеспечить. — Ничего страшного, у меня ведь запланированная операция будет. День уже назначен. Так что до тех пор Чонин позволяет себе такие отлучки. Да и я не против. — Опять ты мальчика покрываешь. Ты же знаешь, что эта дата весьма и весьма условна. У Кёнсу на роду написано оправдывать Чонина? — Опасности в отсутствии Чонина нет, не сердитесь на него, — Кёнсу чмокнул старого омегу, как делал это в незапамятные времена. Тот вновь взвизгнул, как юная феечка, и напрочь забыл своё возмущение. Словно назло Кёнсу почувствовал нечто странное спустя час. От неожиданности он выронил яблоко и нож, которыми орудовал, стоя на кухне бок о бок с папой Чонина. Он громко вскрикнул и согнулся пополам, когда внутри него всё сжалось в тугой жгут. Морщинистые руки умело обхватили в нужных местах, разогнули скрючившегося Кёнсу, удержали на ногах. — Дыши! Глубоко. Как учили в Центре на курсах! Я вызову скорую. Папа вылетел в коридор, чтобы вынуть из сумки телефон. С ним же примчался обратно. Шокированный Кёнсу постарался утихомирить бурю внутри себя, но живот стал каменным. — Ну и что ты вытворяешь? — пожурил он сына, морщась от боли. — Что ты как отец себя ведешь? Потерпеть не мог? Папа Чонина посмотрел на Кёнсу с сомнением, нервно считая гудки. Почему там так медленно реагируют на вызовы? — И как дедушка. Тот тоже раньше срока родился. О Боже, еще один упрямец на нашу голову. Если он в четырнадцать раскроется альфой, я не переживу, - поворчал он, но вдруг на вызов ответили. — Ой, Алло? Нам нужна машина, у омеги отошли воды. Нет, не сплошным потоком. Медленно. Да, понятно, ладно. Будем считать схватки. Угу. Ждём. Старый омега в панике крутился вокруг Кёнсу. Не упускал его из виду, потом они сайгаком помчались на скорой в нужную клинику. Кёнсу даже не удивился, что фамилия мистера Кима так влияла на исполнительность простого люда. Ему было страшно в больнице, и он пережал свёкру запястье со всей дури. Перед ним привезли другого беременного омегу, и он строил из своего положения такую драму, что это невольно повлияло и на Кёнсу. К счастью, его гундеж закончился, как только Кёнсу в сопровождении папы Чонина отвели в уединенное, дорого обставленное помещение. А потом Кёнсу увезли оттуда в отделение, переодев в больничную широкую сорочку, которую вскоре пришлось с себя снять с большим стыдом. Последнее, что слышал он перед наркозом, это инструкции анестезиолога, как считать до десяти в маску. В следующий раз он открыл глаза глубокой ночью, почувствовав, как в области операционного шва остро жгло безумной болью. То, что раньше облегчало эти ощущения явно потеряло свою силу. Лекарство? Наверное. В голове была каша из разрозненных фактов. Он постарался их связать, но те не связывались. Он понимал одно — большого пуза с ним больше не было. Боль из поясницы будто забрали, но ей на смену пришла другая и более суровая послеоперационная. Кёнсу уже всё? Он родил? Омега, не попытавшись дотянуться до лампы на прикроватной тумбе, прямо так повозил слабой рукой по ребрам, спустился к пупку и всё понял. В палате он был один. Под ним была удобная больничная койка, мягкие простыни и несколько грелок. Его не беспокоил дискомфорт или холод, свойственные обычным палатам среднего класса. Тут пахло чистотой и свежестью вопреки летнему зною. Белые тонкие жалюзи на окнах прятали ночные уличные огни, но Кёнсу сумел разглядеть на тумбочке большую вазу цветов и мягкую игрушку, из которой почти выветрился аттрактант Чонина. Эти мизерные крохи сладко щекотали ноздри и обещали защиту немощному До Кёнсу. Кёнсу было не о чем переживать. Вообще. Это была его прерогатива с самого рождения в семье богатых бизнесменов. И сейчас омеге нравилось ею пользоваться. Он бы не вытерпел и минуты в обычной палате. Кёнсу был весь зарёванный, когда дежурный медбрат явился с лёгкими одеялами, которые вскоре раскидал по роженнику. Кёнсу поленился смотреть на молоденького лощеного юношу. — Я сделаю вам уколы, пожалуйста, приготовьтесь, — но юноша сам вздернул на Кёнсу больничную сорочку до бедра и аккуратно ввёл иглу. Боль в животе стала потихоньку отходить. Медбрат участливым заботливым тоном задал рядовые вопросы. А когда сам получил в лоб гору вопросов от волнующегося ожившего Кёнсу, то опешил от неожиданности. Впервые богатый омега так несдержанно себя вел. Обычно ведь люди его достатка уверены во всем и доверяют обслуге. — С вашим сыном все в порядке. Он родился здоровеньким, розовеньким, как надо, его искупали и запеленали. Вы сможете увидеть его утром. Не волнуйтесь. Я пойду. Постарайтесь поспать, а то ваш муж снесет мне голову. — Что? Муж? Кенсу ведь разведен. Сквозь последствия наркоза он догадался, о чем речь, и устало глянул на игрушку. Неужели Чонин представился мужем? — Да. Муж. Он долго не покидал больницу, дожидаясь, что его пустят к вам. Волновался чересчур сильно. Я объяснил, что правилами пока воспрещено, дал ему все номера, позвонив по которым, можно узнать, что с Вами и вашим сыном. Но он заставил меня принести эти подарки в вашу палату. Чонин определенно умел достать из-под земли. Это вселяло спокойствие. Он зубами яму выроет ради омеги. Кёнсу осталось волноваться только за маленького человечка, которого так и не увидел. Медбрат выключил свет, и Кёнсу с трудом погрузился в сон, уловив в ноющем шраме свободную от боли минутку. Ему давно не удавалось так крепко и глубоко заснуть. Эта ночь вышвырнула с души До Кёнсу многие тревоги и тяжкий груз. Наутро ему чудилось, что он переродился.