marriage

Чонин полагал, что разъяренно врежет Чанёлю за Кёнсу, потому что Пак нарушил клятву оберегать его; но в нужный момент Чонин не смог из-за... Кёнсу. Как бы патетично ни звучало. У него был единственный, но основательный аргумент для бездействия — за прошедшую тяжелую ночь Кёнсу не изменился в чувствах к Чанёлю, не обиделся на него и не возненавидел. Его заставили страшиться неизвестного будущего, но Чанёль вернулся и оправдал надежды. Выходит, Чанёль не совершил непростительное. А если бы и совершил — кто такой Чонин, чтобы махать тут кулаками? Его позвали помочь; он справился, но в роли рака на безрыбье. Ранним утром в коридоре уже было душно. В комнатах из-за летней жары тоже было не продохнуть, а ветер через распахнутые окна не приходил поиграть с белоснежным тюлем. Воздух казался вязким и мокрым. Вкупе с напряженной атмосферой Чонину, Кёнсу и Чанёлю чудилось, что они дышат жидким металлом или находятся в кратере вулкана. А его стены (коими были всего лишь стены квартиры) резонировали, ожидая большого бума. Чонин уехал, взяв с ребят обещание как следует отдохнуть. Ему было нелегко удержать в голосе спокойствие, и судя по вопросительному взгляду Кёнсу, у Чонина не получилось. Наверное, наружу вылез не спокойный альфа, а бизнесмен, который только демонстрирует спокойствие. Но и этого было достаточно, чтобы разрядить воздух. Чонин не стал затевать бессмысленную драку, потому что не готов неверным действием обнулить благосклонность Кёнсу, которой добился. Чем ближе Кёнсу к себе подпускал, тем больше Чонину хотелось доверия. Желание причиняло сладкую боль, но тянуло усилить её. Заперев за собой входную дверь, Чонин иногда оборачивался, сомневаясь в избранном пути. Однако Кёнсу и Чанёлю нужно было поговорить наедине. Он явится позже. Проблемы настигли альфу, едва он спустился на лифте — Чонину позвонили из офиса. Он не знал, когда и почему, но новость о его разводе разлетелась там как вирус. Чонин был вынужден приехать, чтобы разобраться со слухами. Хотя чувствовал, что должен быть не там. Но подобная шумиха была ему во вред, если учесть, что в директорском кресле он сидел лишь пару месяцев. Ух, и потреплят же ему нервы скоро. Чтобы не позориться, Чонин вначале заскочил домой и сменил шорты с майкой на деловой тёмно-синий костюм в полоску. Повозив по лицу пальцами, решил задержаться и побриться. Интересно, почему Кёнсу, стесняясь, смущенно отводил взгляд, если альфа выглядел как голодранец? Чего тут вообще смущаться? — Не думал же он, что это мило или по-домашнему? — поворчал Чонин, ведя бритвенным станком от уха к центру намыленного подбородка. Но внезапно расплылся в сладкой улыбке, трепеща от радости. — Или думал? Многие сотрудники встали на уши, так как не ждали его появления. Чонин перво-наперво поднялся к себе и потребовал у Чунмёна информацию, нависнув над его письменным столом. Секретарь, справившись с удивлением, умело затолкал разъяренного начальника в кабинет. Запер дверь изнутри, включил с пульта кондиционер, чтобы охладить воздух. Примостился на кожаный диван, закинув ногу на ногу как грациозный манерный омега. Он попросил усмирить злобу. И до тех пор ни словом не обмолвился. Чонин сдался омежьей манипуляции, закатив глаза, и приблизился к окну, чтобы глянуть на прохожих внизу. Те двигались маленькими точками и своим мельтешением успокаивали. Вскоре Чонин прекратил испускать волны негатива. Чунмён деловито предположил, что информацию распространила какая-то омежка из отдела кадров. Мол, туда прислали новые данные о сотрудниках, чье семейное положение за год изменилось. Чонин не поверил, что кто-то способен творить глупости из-за подобного. Ну, прислали. Ну, развелся. И что с того? — Ты забыл, что ты у нас самый молодой из Совета директоров? Или что ты являешься наследником отцовской корпорации, хоть и не работаешь там? Или, ой, погоди, ещё есть, — с ехидцей разошёлся Чунмён, — неужто забыл, на что горазд в постели да со своей-то внешностью? Нам, омегам, нельзя упускать шанс, если сочный директор стал холостым. Сейчас такой марафон начнется... Ты для здешних как лакомый кусок. Разве не знал? — Наслышан, но мне было плевать, — рыкнул Чонин. Ему не нужны омежьи воздыхания, переходившие границы. Он угрожающе сжал кулак. — Как только выясню, кто растрепал — душу из него выну. Чунмён пожал плечами. Это был не он, так что ему нечего бояться. А за других волноваться не комильфо. В конце концов, сами виноваты, что глупо загремели в черный список Чонина. Чунмён явно умнее и себя бы так не подставил. Впрочем, он и не знал о его разводе. Такая новость уязвила гордыню Чунмёна. Ведь Чунмён — правая рука Кима и старший по возрасту. Но, самое главное, он — самый долгий любовник, самый вкусный из них и самый преданный. Он имел право быть в курсе дел. К нему пол офиса примчалось за подтверждением, мол, вы же близки, ты не можешь не знать. Чонин хранил молчание даже теперь, ему не было дела до любопытства Чунмёна. А Чунмён нервно теребил пальцы, вперив в них взгляд. Искал в себе нужную дерзость потребовать объяснений. Но диалог не клеился, а минуты текли дальше. — Либо начни уже, либо выйди из моего кабинета, — Чонин недобро глянул в его сторону. Он был на взводе. Он готовился отведать крови тех сплетников и со смаком придумывал, каким способом это сделать. А при своем положении он мог позволить себе всё. Чунмён его явно стопорил, пока мялся. — Ты правда расстался с ним? — Чунмён собрал всю смелость, поднялся с места и взволнованно приблизился. Альфе это не понравилось, но он не отстранил Чунмёна и терпеливо произнёс: — Его зовут Кёнсу. До Кёнсу. Запомни уже, наконец. — С Кёнсу, — шугливо исправился Чунмён, а затем несдержанно схватился за Чонина. — Ну так что? Вы не вместе? Альфа неприязненно напрягся; ему претил воодушевлённый настрой Чунмёна. — Мы разведены. Но у нас скоро родится общий ребёнок. Поэтому мы восстановим брак. — Снова родители вынуждают? — спросил Чунмён с таким видом, словно иначе и быть не могло. — Откажись! Тебе ведь не двадцать два! Ну и новость! Почему ты утаил от меня? Облегчения он не прятал. И улыбка сама растянулась на губах. Чонин свободен — это же прекрасно! Можно хоть сию секунду идти и… — Нет, — резко оборвал второй, багровея. Он вскипел до крайней точки. — Нет, всё иначе. Это не из-за родителей. И даже не из-за ребёнка, которому нужны папа и отец. Я сам хочу этого. Это моё желание. — Почему? Ведь нет же причин!.. — Секретарь запутался. Чонин собрался с духом, будто выносить будущую фразу из себя стоило ему усилий: — Я его люблю. Чунмён, это разве не причина? — Эй, не шути так. Очень глупый юмор. Но Чонин был слишком серьёзен. Где-то под слоем этой серьезности лежала и его уязвимость. Некогда тщательно спрятанная. Чунмён прежде не мог и помыслить, что Чонин раскроет её ради кого-то. Или вернее было бы сказать, что Чонин полюбит кого-то настолько сильно, что уязвимо раскроется. Чунмён оцепенел и отказался поверить. — В этом нет смысла. Он не согласится с тобой сближаться после всего, что было, — отрицал он, махая перед собой руками. — Ты столько раз предавал его доверие. Как такое возможно? — Не «он». Его зовут Кёнсу. Точно любит, признал Чунмён и вздрогнул. Альфа превратился в кого-то, кого Чунмён не имел чести знать. Теперь это мягкий, защищающий от пустяков мужчина. Он отстоит даже волосок с головы Кёнсу. Он больше не тот, кем был по отношению к мужу. Совсем. У Чунмёна щелкнуло. Так вот почему Ким прекратил с ним трахаться — из-за Кёнсу. Втрескался в мальчика по-настоящему, усовестился былых грехов, решил покаяться и завязать. Секретарь зло сцепил кулачки и загримасничал от недовольства. Наконец, вылезли наружу его настоящие характер и намерения. Прежде он не позволял себе выдвигать Чонину требования, а теперь, трусливо взвизгивая, эгоистично ухватил то, что утекло сквозь пальцы. — Ты считаешь, это честно? По отношению ко мне, — он обиженно глянул на альфу, шепча как раздразненный зверек. — Знаешь прекрасно, что я чувствую к тебе! Знаешь, что терплю насмешки о «секретутке», лишь бы находиться рядом с тобой. Ты все знаешь, но заявляешь, что выбираешь избалованного омегу? Мы с тобой часто сексом занимались, а с ним у тебя раз в три месяца было! И вдруг — любовь? Да как такое возможно?!? Все из-за его беременности! В одну секунду Чонин перенаправил скопленный гнев на одного несчастного Чунмёна. Кулаки потяжелели словно свинцом накаченные, и ему особых трудов стоило не вмазать истеричному Чунмёну отрезвляющую оплеуху. Чонину не было стыдно за мысли об этом. Он же не железный, в конце-то концов. Ему достаточно страданий по утерянному истинному, которого только чудом завоюешь. По какому праву Чунмён с него требовал что-то? Почему ни во что не ставил До, хотя уяснил, что Чонин ставит? И какого лешего Чунмён говорит так, будто Чонину важен только первенец? Чонину важно многое! Он не хочет и не будет избегать своих чувств. Не стыдится их. Потому что на примере Кёнсу заметил, как бывает ужасно, если заставляешь молчать природное желание. — Кёнсу не избалованный! Не ущербный. Не плохой. Прекрати его высмеивать. Ты понятия не имеешь, что он пережил! Он всё в себе носил, давил боль, боялся рассказать, но тебя плохим словом никогда не поминал. А ты такой... — Чонин сцепил зубы, спасая себя от грубости, которая оскорбила бы Чунмёна. — Ты мой секретарь. Я заранее предупредил, что не приму тебя за нечто большее. Ты что сделал? Ты согласился на секс без обязательств. Тогда почему ставишь мне в вину, что между нами секс без обязательств? Самое ужасное — это услышать, что твои переживания и твоя жертва не нужны тому, кому они были посвящены. Чунмён остолбенел и побледнел. Еще минуту назад было всё нормально: Чунмён был на особом счету у альфы, а альфа делал одинокого Чунмёна более ценным. И вдруг всё раскололось. Он отшагнул назад, потом вновь. Наконец, он очутился под струёй холодного воздуха, вылетавшего из кондиционера. Это его привело в чувство. — Ну ты и сволочь, Ким Чонин. Может, я и был неправ, но почему ты мне не сказал, что я зарывался? — Ты прав. Стоило, — Чонин устало выдохнул, потерев лоб, а затем его голос стал тверже и строже. — Стоило говорить это еще чаще, чем я говорил, а то ты меня совсем не слушал. У тебя была своя вселенная. Заявлять подобное. Эка наглость! Чунмён подавился возмущением и гневно прикрикнул: — Иди к черту, скотина. Да чтоб я ещё раз... Ни в жизнь! Мое заявление на перевод к другому руководителю получишь в течение сегодняшнего дня. Надеюсь, тебе хватит ума отнести его в нужный отдел без помощи секретутки? А мой отгул до конца смены буду считать твоим извинением за скотство. Не забудь и этот бланк отнести. Адьёс. Чунмён резко повернулся к выходу, а альфа его не остановил. Что сделало нескончаемо дурно, разбив розовые очки вдребезги. Но это полбеды. Чонин напоследок ударил в спину тихими спокойными словами: «только дверью не хлопай, а то сотрудники лишнего подумают». Он ничего плохого в виду не имел, наоборот, старался оградить Чунмёна от последующих шуток, но Чунмён принял это иначе. Его злоба сменилась до боли привычным ощущением, что он — дешевка. Чунмён стремительно вернулся к Чонину, чтобы влепить жесткую оплеуху. Замахнулся посильнее, зажмурился и треснул вслепую со всей дури. Звук удара оглушил их обоих, а рука сильно заныла, будто ее хлестнули о крепкое дерево, но это не усмирило ощущение дешевизны в Чунмёне. Пока ошалевший Чонин приходил в себя и ощупывал щёку, Чунмён побыстрее умчался, размазывая сопли по лицу. А вот дверью не хлопнул — с детства волновался, что подумают окружающие на его счёт. С Чонином это ненадолго исчезло, с ним появилась сумеречная уверенность в себе, но она рассеялась только что. Омега с силой швырнул в пустую коробку из-под бумаги любимую кружку, и та треснула от соприкосновения с твердым дном. Однако он не заметил и кинул следом рамку с фотографией. Та тоже треснула, когда сверху ее придавило тонной ежедневников с расписанием Чонина. Эти отношения — самый ужасный опыт Чунмёна. Не потому что Чонин ужасный. Просто омега надеялся не пойми на что и из связи ничего не вынес. Ничему не научился. Никем не стал. Неудачником лёг под Чонина, неудачником и уходит. Значит, Чонин — не для него, раз не изменил Чунмёна ни на йоту. Чонин для До Кёнсу. Вон, ребенка уже заделал! — Будто истинные, черт бы их побрал! Ругаются и мирятся, любят и ненавидят! Страстями живут, как в типичном сериальчике! Агрх! Вроде бы объяснение с истинностью звучало логично, с ним можно было смириться. Эти двое, наверное, и есть истинная пара, потому что другой причины их примирения после подобного расставания не найти. Но Чунмёна такая логика не утешала. Чунмёну было тошно и отвратительно. Он ведь очень привязался к Чонину за этот год. Всерьез ждал удачного момента, чтобы охомутать сочного молодого мужчину. За пеленой слез Чунмён вкривь заклеил коробку скотчем и поспешно зашагал с ней к лифту. А на улице растерялся. Дальше-то куда? Что он вообще со своей жизнью делал, коли сейчас некуда идти? — Метил на чужое место, притворяясь кем-то? — Чунмён вздрогнул. Так ведь и было. Он зациклился на альфе, возвел его в Абсолют и угождал ему, себя не помня. — Это моя вина. Не надо было комплексовать. Если бы я себя уважал, то и Чонин бы со мной считался. Интересно, а сколько людей в этом мире потеряли себя, стараясь кому-то угодить и изменить свою сущность под чужой вкус? Сколько людей зависимы от их мнения? Не говоря уже о том, сколько людей не смогли построить семью, пока ждали, что служебный роман закончится ЗАГСом? А главное, с чего начинается эта тупиковая тропинка? С первого чувства? С мысли «я хочу отвечать его требованиям»? Или с неуважения к себе, которое зародилось в закомплексованном Чунмёне ещё в детстве? Чунмён двинулся в непонятном направлении без конкретной цели. Брёл вдоль проезжей части. Волок дурацкую коробку, часто спотыкался на ровном месте или сталкивался с прохожими. Но упрямо двигался куда-то. Почему он злился на Чонина, если надо было злиться на себя? Чонин всегда был честен с ним, этого у него не отнять. А еще Чонин был мальчишкой. Самым настоящим мальчишкой в теле мужчины. Чунмён видел по ночам, каким славным и простым Чонин может быть. Но чтобы отследить в нём это, нужно было внимательно присмотреться к нему, читать между строк. Он ведь никогда не объяснял свои поступки, а те, надо сказать, можно интерпретировать, как угодно. Чунмён втрескался в этот юный образ виноватого, принужденного к браку, замкнутого юноши, который в бизнесе заставил себя уважать, а в быту был милым (Кёнсу тоже на это попался, прям ирония какая-то). И сейчас Чунмён с радостью утопил бы это чувство в сточной канаве. Дешевым симпатиям секретаря там самое место. — Пусть алкоголь утешит, если друзей нет, — приказал он себе и всё-таки спустился в метро, когда выбросил в мусорку прихваченный из офиса скарб. — Пошло оно всё! Чонин бы тоже навернул пару бокалов чего-то коньячного. Ругань с Чунмёном его подкосила, что бы там ни думал о его равнодушии секретарь. Чонина трясло, как после драки. Затем ему потрепали нервы другие омеги в офисе, которым он устроил абсолютнейший погром. День выдался эмоционально трудным. Но Чонину нельзя было пить. Ему нужен трезвый рассудок. — А еще желательно бы красноту с щеки вытравить. А то Чанёль не упустит шанса высмеять, — Чонин потёр её, держа руль автомобиля второй рукой. Щека горела так же сильно, как июньское солнце, испепелявшее через тонированные стёкла Чонина и весь корейский люд. В этом году лето обещало быть беспощадным. Чанёль и правда с трудом удержался от вопроса про пощечину. Он пропустил опустошенного уставшего Кима в квартирку, долго пялился на щеку. Потом махнул на это и занялся своим делом: застегнул дозаправленный вещами чемодан. — Надо поговорить, пока Кёнсу отсыпается, — он с непроницаемым выражением лица поманил гостя за собой и указал на кухонный стул. Чонин бегло глянул в сторону спальной и успокоился, не услышав странных звуков за дверью. Хотя общая атмосфера до сих пор беспокоила. — Эй, — окликнул его Чанёль из кухни. Гость быстро его нагнал, сел напротив. Просканировал. Чанёль напоминал конструктор лего, который вот-вот рассыплется на горку деталек. И если с ним всё было ясно, то об омеге пока только догадки в голове копошились. — Кёнсу успокоился? — Чонин сложил руки на столе по-деловому и воззрился на Пака. Чанёль смешался от вопроса, закусил губу и помотал головой. Сразу видно, что он считал себя виноватым в том, каков Кёнсу в эти дни. Чанёль добавил ему волнений, зная, что чем ближе были роды, тем сложнее становилась беременность. — Он больше не икает и дышит правильно. Согласился поесть и принял нужные витамины. Правда, всё еще плачет иногда. Наверное, как только подумает о плохом. — А ты... — начал было Чонин про синяки и опухшие мешки под глазами Чанёля, но его прервали. — Мы расстаёмся, — отчеканил Пак, но долго быть стальным не сумел. Остальное он объяснил с вымученным видом, страшась поднять на Чонина взгляд и таким образом показать немощность. — Договорились, что я съеду за пару дней. Поэтому меня беспокоит кое-что. Он не должен увидеть, как я ухожу. Ты заберёшь его к себе домой? Сегодня. — Только если он захочет ко мне. — Это не вопрос его желаний, Чонин. Пожалуйста, увези, — настойчиво попросил Чанёль. Его холодная хватка на запястье Кима пугала. — Он согласился разойтись, и всё же не факт, что он к этому готов. А если не готов, то всякое может случиться. — Ладно, я посмотрю, что можно будет сделать. Попробую убедить Кёнсу. А ты куда подашься? В наши годы проситься к родителям — это как-то... Пак отпустил альфу и понуро осмотрел свои колени, словно иного занятия не было. — Сначала в отель. Потом посмотрим. Чонин цокнул языком. Он не чтил приличия в отношении Чанёля, панибратствуя с ним. Считал себя равным ему, хотя моложе, оттого в обычной жизни второго альфу приводило в бешенство, но именно сегодня делало мужчин ближе друг к другу. — Езжай к омеге своему и не выделывайся. Ведь не из-за него ты расстаешься с Кёнсу. Кёнсу это знает, поверь. Вы оба сознаёте, что ваши истинные не стали причиной разлада. На самом деле за десять лет ваши отношения просто себя изжили. В этом ничьей вины нет, Пак Чанёль. Чанёль ничего не ответил, но по нему читалось, что в таком контексте он впервые на ситуацию взглянул. Поначалу Чонин не придал молчанию значения, а впоследствии очень пожалел, что не выпытал у Пака информацию о его планах на ближайшее будущее. Поскольку в последующие несколько лет никто не знал, действительно ли Чанёль отправился к Бэкхёну. Он исчез, повторив выходку прошлых лет. — Пора, Чонин, — провозгласил Чанёль и поднялся с места, храня тайну. В нём не было и тени нормального настроения, но делиться с кем-то своими чувствами альфа не будет. Чонин уважал его достоинство и не пристал с вопросами; он ведь тоже альфа. — Вечереет потихоньку, надо готовиться к отъезду. Чонин послушно кивнул и последовал за долговязым Чанёлем. Он не имел понятия, что им двигало в ту минуту, но на выходе из кухни он ободряюще похлопал альфу по спине, мол, всё образуется, чувак. Стоило отдать ему должное — это пришлось очень кстати. Получив отмашку, Ким как пантера проник в спальную, оставив рыжего Пака в коридоре. Из окна падали закатные оранжевые лучи, раскрашивая комнату. Чонин ласково разбудил Кёнсу, присев на корточки у изголовья. Насладился тем, как Кёнсу осоловело потянулся на простынях и похлопал ресницами. Его пока не придавило воспоминаниями о пережитом. — Я вернулся, — любовно шепнул Чонин, погладив омегу по спутанным сальным волосам. — Доброго вечера. Как ты тут? Отдохнул? Они немного пошептались о том, как омега себя чувствует. Где Чанёль. Какие планы на ближайшие пару часов. Как оказалось, Кёнсу пообещал Паку уехать с Чонином — уговаривать его не потребовалось. Чонин насторожился такой смиренностью, но панику не посеял. Вскоре Кёнсу проявил интерес к самому Чонину. Он занял сидячее положение, волнуясь за огромный живот, и тронул пухлой ладошкой правую щеку альфы, по которой вмазал ранее Ким Чунмён. Словно чувствуя в образовавшейся красноте переживания секретаря, Кёнсу сглотнул горечь и сочувственно погладил по месту удара. Чонин не ожидал, что омега будет сочувствовать человеку, с которым у Чонина была интрижка. Это не укладывалось в голове. Чонин обалдело раскрыл рот, но потом положил свою ладонь поверх, сжал чужие пальчики и негромко признался, что принял бы и более суровое наказание за нанесённую Чунмёну обиду. — Он тебе нравился? — уточнил Кёнсу тоскливо. Это волновало его с тех самых пор, как на Чонине впервые остался запах секретаря. — Не то чтобы… — альфе было тяжело подобрать правильное описание, но он постарался быть честным. — Он человек слабохарактерный и всегда себя стеснялся. Тем не менее я его ценю. Мы сотрудничали целый год, он был для меня поддержкой на работе. Я ему благодарен и мне немного печально, что я отплатил за его помощь такой грубостью. Кёнсу это тронуло и порадовало. Чонин изменял не из любви к Ким Чунмёну, чониново сердце не принадлежало кому-то другому.. Кёнсу аккуратно соприкоснулся лбами с Чонином, продолжив держать того за лицо. — Как-то всё навалилось на нас. Но мне кажется, тебе досталось больше. Прости нас за то, что мы с Чанёлем привлекли тебя к своим проблемам. — Выстою, куда денусь, — безапелляционно заявил Чонин. — Ты мне не чужой, Кёнсу. Он понежился от близости Кёнсу, прикрыв веки аки приласканный котик. Вскоре по спальной раздалось затяжное урчание живота, смутившее омегу. Чонин вынужденно отстранился, глумливо улыбаясь, сбегал на кухню и приволок оттуда приготовленную Чанёлем еду прямо в постель. Кушал До флегматично, вернувшись мыслями к Паку, запах которого проник в спальню. Колебался перед каждой новой ложкой каши, но слизывал языком все рисинки, медленно жевал и проглатывал. Чонин терпеливо дождался, когда тарелка и кружка с теплым мятным чаем опустеют, взял поднос и отправился к запертой изнутри двери. Прежде чем покинуть комнату, он напомнил о насущном: — Нам надо собраться, Кёнсу. Возьми самое важное. На пару дней, максимум. Чуть погодя мы вернемся сюда за остальными шмотками, — он повозился с дверной ручкой и выбрался в коридор, шмякнув подносом всё, что можно было им задеть. Кёнсу сполз с кровати, поправил измятую футболку и покорно последовал рекомендации Чонина. Он браво держался, собирая по ящикам нижнее белье и легкую одежду. Так как чувствовал, что в словах истинного были идеи Пак Чанёля. А Чанёлю Кёнсу не станет перечить. Чанёль всё время провел на балконе. Чтобы не показывать парням, как окислился мускусный запах — такое с альфами случалось крайне редко и в психиатрии диагностировалось как «особое душевное расстройство». В широком понимании, разумеется, но это всё равно насторожило бы ребят. — Я передам ключи, когда вывезу отсюда все свое. Не волнуйтесь, — крикнул он с балкона, пока истинные околачивались в коридоре с собранной походной сумкой омеги. — Да плевать на эти ключи, — читая мысли Кёнсу, ворчал Чонин. Кёнсу не осмелился произнести ни слова, зато немо поддакивал альфе и прислушивался к любой мелочи в хриплом басовитом голосе Чанёля. — Ты, главное, сам в порядке будь. Пака это улыбнуло. Этот мелкий паразит умел оставить за собой последнее слово. — Куда я денусь?!? Вы тоже себя берегите. Наконец, Кёнсу не вытерпел. Он смелыми широкими шагами обогнул Чонина по дуге и приблизился к балкону, отодвинув в сторону висевшую вуалью штору. — Чанни, — позвал он, неловко прислонив кулачок к своему щемящему сердцу. Ему не понравилось что-то, и он чутко прислушался к себе. Как оказалось, не зря. Он поймал носом то, что альфа пытался утаить на обдуваемом всеми ветрами балконе. Но в такую жару никаких ветров не было. Запахи стояли даже тут. Чанёль, находясь к Кёнсу спиной, глянул через плечо. — Езжайте уже, — перебил Чанёль, прощально улыбнувшись своей самой искренней улыбкой. — Живите счастливо. Кёнсу встрепенулся на месте, едва дыша. — Иди обратно, Кёнсу. Чонин тебя ждёт. Они больше не могли друг другу ничего сказать. Нечего было говорить. Кёнсу заковылял обратно в коридор, его словно сжали тисками, диктуя направление. Чонин перехватил его на пороге, напомнил обуться и из опаски взял под руку, как только они заперли за собой дверь. С балкона Чанёль видел ту же картину, а потом управляемая Чонином иномарка уверенно умчалась с местной парковки. Еще час он не мог прийти в себя. Как отмороженный сидел там и хлюпал носом, пока не стемнело. Он бы и не поднимался, но кто-то уже битый час обрывал ему телефон настырными звонками. Чанёль доковылял на очередном таком звонке — двадцать седьмом по счётчику — и неохотно нажал зелёную кнопку. Это был Бён Бэкхён. — Свободен? — уточнял он с толикой воодушевленного волнения. Чанёль тяжело выдохнул. Уж он-то во всех смыслах свободен. Но он не мог найти слов, чтобы внятно ответить, не вспоминая при этом Кёнсу. Его образ будет преследовать еще очень долго. Вопреки тому, что под прошлым эти двое подвели черту. — Чего хотел? — Да так, по мелочи. Поболтать. У Банпо* посидеть. — «По мелочи»? Да ты меня из-под земли вызвонил. Чанёль устало опустился на диван, не отнимая от уха мобильный. — Потому что очень хочу посидеть у Банпо и поесть курочки, — хихикнул настойчивый бескомпромиссный Бэкхён. — Ай-да, я же согласился вчера пройтись с тобой по магазинам. Мое сегодняшнее приглашение ничем не отличается. Бэкхён был из таких, кто ненавидел терпеть или ждать. Чанёль так и не уразумел, какая муха укусила омежку ляпнуть перед Кёнсу, что ему не трудно высидеть до их расставания. Бэкхён скакал вокруг Чанёля и стремился начать их отношения уже сейчас. Чанёль потёр уставшие глаза. С такой сумятицей и невнятным настроением он не покажется ни перед кем. — Одно дело магазины, другое — вечерний мост. Это же свидание. У меня нет для него настроения. На том конце провода взяли паузу. Радостные нотки исчезли. — Вы разбежались? — тихо уточнил Бэкхён. Он безошибочно определил по интонации альфы всё, что требовалось определить. Это было странно для пары, которая общалась от силы пару месяцев и друг друга не знала. — Слушай, если тебе некуда пойти, то я… Чанёль впервые свободно подумал о возможности принять Бэкхёна в свою жизнь. Бэкхён ведь даже не старался соответствовать; но был таким, каким должен быть спутник Пака. Он читал его как раскрытую книгу. Более чутко и тонко, нежели До Кёнсу, чувствовал перемены в настроении альфы. Легче угадывал, чего тому хотелось. Бэкхён всегда радовал, если на его губах раскрывалась мягкая привлекательная улыбка, предназначенная истинному. — Как только оклемаюсь, — вдруг перебил Чанёль, — я к тебе приду. Можно? Вместо «можно» Бэкхён уточнил, как долго ему придется ждать.