marriage

Чонин не мог сидеть смирно, зная, что вскоре придется сказать Кёнсу своё условие, которого пока и в помине не было. О нём вообще было сказано просто потому, что Чанёль вёл себя ненадлежащим образом. Хотелось утереть ему нос; хотя бы как-то. И желание оказалось настолько мощным, что Чонин не сразу сообразил, что ляпнул. Чанёля рассмешило то, как альфа набил себе цену. Со стороны, наверное, это и правда было забавно наблюдать: Чонину почти исполнилось двадцать семь и он был более чем успешен для своих лет. А всё равно поступил очень глупо. Он и сам признавал смехотворность поступка. Поэтому если вспоминал между делом те позорные слова, то театрально хватался за волосы и вслух нарекал себя дебилом. Впрочем, отступить Чонин не мог — назвался груздем, полезай в кузов — и решил пойти до конца, чтобы сохранить лицо. Своё условие он озвучил по телефону через пару суток, когда, наконец, сподобился придумать его. Причём в разговоре, Чонин держал себя так, словно оно было самым настоящим. Чонин дал Кёнсу возможность осмыслить условие не спеша. Оно не вынуждало омегу перешагивать через себя, оказалось на удивление сносным и выполнимым. Оно в общем-то было ближе к просьбе или рекомендации, нежели к условию как таковому. Поэтому Кёнсу его принял почти сразу — Чонин попросил заняться бракоразводным процессом без третьих лиц: адвокатов, советчиков, левых секретарей или телефонов. — Только мы вдвоём, ведь это касается нас, а не кого-либо ещё. Следуя обещанию взять дело в свои руки, Чонин отыскал образец документов и требования к разводящимся парам. Надо было максимально упростить процедуру, чтобы она не затянулась. Чонин и Кёнсу должны были обоюдно изъявить желание развестись — таким было главное требование государственных органов. А затем определиться, кому и что достанется из имущества. В таком случае не будет повода просить вмешательства судьи. Вот со вторым пунктом было немного сложно. Поделить имущество оказалось непросто. Мужчины спорили или перетягивали одеяло на себя. Это отбрасывало тень на их громогласные заявления о том, что их ничего не связывало. Поэтому, чтобы не затягивать с расставанием, супруги предпочли разделить всё, исходя из потребностей. Например, Чонин нуждался в автомобиле как в воздухе, так как из-за работы часто мотался по городу. Так что чёрная солидная иномарка отошла к нему. А Кёнсу, как омега в положении, не мог обойтись без большинства бытовых гаджетов, которые очень облегчали существование. В таком ключе они распределили и остальное. Иногда отвлекались на небольшие перепалки, иногда срывали встречи, потому что всё зависело от занятости шедшего на повышение Чонина или самочувствия Кёнсу (после того случая в ресторане он опасался выходить из дома, если ему не нравилось своё состояние). Однако в конце они справились с таким сложным вопросом. Немногие пары были способны разделить имущество без суда. При этом До Кёнсу чувствовал себя разбитым и ненужным существом, которому не удалось влюбить в себя мужчину. Каждая беседа о расставании приносила ему безмерную боль и расстройство. Сродни Дементорам* высасывала положительные эмоции, которые Чанёль едва поспевал вернуть омеге своей лаской. Но иного пути освободиться Кёнсу не придумал. Только пройти через ад напрямую. Текст заявления для органов Чонин и Кёнсу тоже оформили вместе, чтобы изложить в нем интересы обеих сторон. Правда, сознательно утаили факт беременности. Этим они нарушили условие, которое требовало от разводящихся супругов отсутствия общих отпрысков. Но скажи они правду, и еще полгода бы ходили по государственным учреждениям ради какой-то бумажки. А им это было не нужно: Кёнсу желал, чтобы Чонин исчез из его жизни и не мешал себя разлюбить. Кёнсу настойчиво просил Чонина не выдавать его. Омеге претило таскаться в зал заседаний, чтобы обсуждать с незаинтересованными лицами «плод» и свои чувства и в итоге получить отсрочку в год — на примирение и роды. Чонин уступил на второй или третий день, хотя не понял, что скрывалось за такой просьбой в действительности. Когда они повезли заявление на рассмотрение, Сеул очаровательно припорошило первым снегом. Неуверенный и хрупкий, он сыпался с неба и оседал мелкими снежинками на стеклах машин и газонной мёрзлой земле. Асфальт потемнел из-за мокроты, деревья уныло пригнулись под зимней тяжестью. Кёнсу всегда любил именно такую погоду: чуть прохладную, ранимую, предвещавшую рождественское чудо. Кёнсу заметно повеселел, когда высадился из машины. Не постеснявшись, раскинул руки в стороны, глубоко вдохнул свежего воздуха и улыбнулся, прикрыв веки. Почему-то сегодня ему было очень хорошо. Не было желания ссориться или воевать с Чонином. Тем более, альфа в последнее время поводов не давал. Был внимателен к здоровью Кёнсу, не гнобил его, а главное, не вонял чужими омегами. Будто всерьёз пересмотрел своё поведение. Кёнсу однажды поймал себя на мысли, что так его пытались удержать. Что Чонин начал что-то чувствовать к нему. Но это было настолько нереально, что омега быстро отмёл эту догадку. А Чонин тем временем загляделся на улыбавшегося омежку и замер, чтобы не спугнуть улыбку со смягчившегося лица. Он выглядел как робкий великан перед очаровательным чистым существом. Пока Чонин и Кёнсу бродили по длинным коридорам здания в поисках нужного кабинета, снег полностью растаял. С веток теперь срывались капли, на дорогах образовались небольшие грязные лужицы. Значит, Рождеству не быть снежным в этом году. Кёнсу расстроился, увидев погодное безобразие. Вот куда делась праздничная атмосфера, спрашивается? Он очень надеялся на белизну и морозный воздух! Но под ботинками хлюпали лужи. Он залез в салон чониновского автомобиля без настроения. Шмыгнув носом, пристегнул ремень безопасности и всем видом дал понять степень своего негодования и печали. Точно ребёнок. Однако не обронил ни слова, когда у него спросили, что не так. Разве какой-то глупый бесчувственный альфа мог понять его разочарования? — Раз все в порядке, я могу ехать? — уточнил Чонин, готовый завести мотор. — Тебя отвезти к твоим родителям или на квартиру? — На квартиру, — пояснил омега таким печальным тоном, будто именно Чонин был виноват в том, что снег растаял. — Наконец-то мы добились своего, через месяц можно разбежаться. Ким кивнул. — Немного подождать, и всё закончится. На деле получилось сложнее, чем он предполагал. Вопреки здравому смыслу и без явных на то причин Чонину эти дни казались невыносимыми. Чонину казалось, что двигался в верном направлении, но что-то было не так. Он упорно глушил сомнения, гнул своё, ждал развода. Общался с коллегами как ни в чём не бывало. Иногда торчал дома, чтобы доказать себе, что отсутствие Кёнсу не влияло на быт, а значит, ошибки Чонин не совершил, отпустив омегу на свободу. Но легче не становилось. Последняя неделя была сущим кошмаром. Чонин пытался отвлечься на барные посиделки с друзьями. А к ночи признался, что ему не по силам было обуздать смешанные неясные эмоции. Беспокойство оставляло его, если он работал в офисе за десятерых. Впрочем, сон и аппетит тоже его оставляли при такой загруженности. Он посещал до четырех серьезных совещаний с поставщиками или заказчиками; Чунмён едва поспевал. Переводя дух в перерывах, секретарь клялся, что прибьет Кима-идиота, похоронит во внутреннем дворике организации и даже на цветочек расщедрится, ибо то, что Чонин вытворял, было ужасно. Чонин страданий Чунмёна не замечал (или делал вид). Ему было важно потеряться в датах и числах, забыть о муже. Прогнать из себя желание отобрать его у Пака. Так или иначе, однажды альфу подловили собственные мысли. Из хаоса он умудрился выцепить кое-что, что перевернуло с ног на голову всё: Исин научил Чонина анализировать сложившиеся с Кёнсу взаимоотношения. Раньше Чонин не ставил цели наладить контакт с мужем или понять его. Он был жутко обижен за раннюю свадьбу, поэтому сосредоточился на том, как освободиться из кабалы. Причин разбираться в чувствах омеги не было. И желания. А без них интеллектуальная деятельность не приводит человека к пониманию происходящего. Поэтому среди друзей Кёнсу Чонин прослыл сволочью. Тридцатилетний альфа Ким Минсок всегда защищал Кёнсу от супруга. Минсок при встречах незримо давил на Чонина своей энергетикой. Или простым словом вынуждал поджать хвост. Но не Исин. Исин никогда не ограждал Кёнсу. То ли потому что был омегой и верил в сказочный финал, то ли был до жути сострадательным, то ли считал, что каждый имел право на второй шанс. То ли всё вместе. Но Исин реально был единственным человеком, кто попробовал понять Чонина. Спросил его. Планировал ли он при этом наставить альфу на верную тропу — не понятно, но Чонин был благодарен за подсказки. Теперь Чонин размышлял, пока ждал решения по их с Кёнсу делу. Задаваясь вопросами, Чонин не без труда разбирал на составляющие тот или иной скандал с Кёнсу. Искал в этих воспоминаниях настоящие чувства их обоих, причину упреков и правду, которую в гневе было сложно разглядеть. Не сказать, что ему всегда удавалось разобраться. Чаще всего он оставался без ответа, но сам факт перемен в нем безмерно удивлял. В каких-то воспоминаниях Чонин обнаружил, что его муж был не таким уж сильным омегой: Кёнсу дрожал, иногда откровенно демонстрировал свою слабость, которую Чонин имел наглость игнорировать. В каких-то воспоминаниях Чонин обнаруживал, что Кёнсу зависел от его нежности или ждал её. Но, не получив, прятался в каком-нибудь уголке и тайком ревел. Пока Чонин продирался сквозь дебильные психологические кустарники последней ссоры, государственные органы зафиксировали официальное завершение брака и выслали просьбу забрать подтверждающие это свидетельства. Держа в руках заветные бумажки, альфа с омегой странно себя чувствовали. Они будто убрали ножи от горла друг друга. Чонин больше не видел надобности насолить омеге или смешать с грязью. Потому что уже не требовалось «вытравить» юношу из своей жизни. Кёнсу тоже смягчился. Он спокойнее относился к Чонину, не отбивался от него так рьяно, как прежде, и не убегал — не было поводка на шее, из которого хотелось вырваться. Они преодолели этот рубеж. Завершили главу своей жизни, в которой были не счастливы. Но было «но». То, что глушило радость и помогало противному червячку ковыряться внутри обоих. И это накануне Рождества.