Я тебя знаю

Мальчик перевернулся на живот и задумчиво посмотрел вдаль, на реку. Что за скверный день сегодня выдался! Дома нельзя будет показаться раньше понедельника, когда отец просто вынужден будет протрезветь, если не хочет потерять третью работу за месяц. Но это ещё ничего: сейчас лето, погода ясная, в домике на вершине ивы его никто не сможет найти, а не есть по несколько дней подряд он привык. В крайнем случае, Северус (по неизвестным причинам, мать решила назвать мальчика именно так) всегда сможет пробраться в булочную к Симмонсу и стащить там пару пирожков. Не впервой. Куда хуже, что он всё, решительно всё — испортил! Мальчик в сердцах стукнул кулаком по стволу ивы. А ведь он так тщательно готовился, так следил за ней! Лили. Лили Эванс... ...— Я знаю, что ты такое! — решительно, но не совсем грамотно выразился он. Матушка часто пеняла Северусу, что когда он волновался, то говорил «как неотёсанная деревенщина». Ему это казалось странным: в деревне Северус никогда не был. Город был его единственным домом, сколько он себя помнил. — Я знаю, кто ты! — исправил он себя и единым духом выпалил самое главное: — Ты — ведьма! Время замерло. Вот он, этот момент... Она должна понять, что они похожи, что они оба — не те, кем кажутся... Его чёрные глаза встретились с зелёным взглядом рыжеволосой девчонки, смотревшей на него с каким-то загадочным, русалочьим выражением. Казалось, ещё чуть-чуть, и... но в следующую секунду сестра резко дёрнула её со словами «я же говорила, что твои фокусы добром не кончатся!» Сёстры припустили по дороге к дому, а он ещё долго стоял неподвижно. Только перед тем, как окончательно скрыться из виду, зеленоглазая девчонка на секунду обернулась... ...Девочка бежала по дороге. Быстро. Ещё быстрее. Миссис Симмонс попросила её присмотреть за своим котом, а значит — у Лили два часа времени. Мерлин (что за дурацкая кличка?) вполне может посидеть в кладовке. Лили успеет вернуться и выпустить его. А пока она должна найти того мальчика, сказавшего ей странные слова, о которых она всё время думала. «Ведьма». В том, как он произнёс это слово, не было пренебрежения или оскорбления, наоборот — восхищение... гордость... узнавание. Где же спуск к реке? Почему-то Лили была уверена, что встретит его именно у реки: единственное красивое место среди доков, сараев и заброшенных домишек с чахлыми кустиками. В этом мальчике было что-то такое, чего не было в её одноклассниках. Бесстрашие. Уверенность. Словно весь мир был раскрытой книгой. Наверное, это и было волшебство... ...Петуния тоже почувствовала что-то необычное в мальчишке, одетом в какие-то бесформенные обноски. Он выскочил прямо перед ними, когда сёстры возвращались домой: руки в карманах куртки, надетой несмотря на жару. Чёрные волосы ассиметрично падают на бледное, словно он неделями не видел света, лицо. Резкие, острые черты худого лица. Словно воронёнок, нахохлившийся на ветке. И глаза — чёрные, горящие угрюмой решимостью. Вцепившись в руку Лили, Петунья испуганно бормотала: «Он один из них, он из тупика Прядильщиков. Они нас ограбят. Или убьют. Или убьют, а потом ограбят». Но Лили только досадливо мотнула головой, пробормотала «что с тебя взять, кроме полосатых носков», покрепче схватила сестру за руку и, преодолевая сопротивление, медленно потащила за собой — навстречу Северусу... ...Северус неопределённо ухмыльнулся, вспоминая испуг на лице белобрысой Эванс. Эвансы жили всего через две улицы от тупика Прядильщиков, но это был уже совсем другой район: большие дома, чистые окна, вид на реку со второго этажа. Там жила "почтенная публика": дантисты, мелкие клерки, бухгалтеры и даже булочники (но только такие, как мистер Симмонс, у которого булочки расходились всего за полчаса, так что некоторые хозяйки даже специально занимали очередь к открытию). В общем, это были скучные люди, рожавшие детей, покупавшие собак, канареек и садовые зонтики от солнца просто потому, что им некуда было деть деньги, или потому, что это подчёркивало их зажиточность. В тупике Прядильщиков редко что-то покупали и никогда не "принимали решений": здесь всё просто "заводилось". Дети и собаки, вши и тараканы... Иногда у кого-то даже могли завестись деньги — впрочем, совсем ненадолго. Рабочая окраина — прокормить сложно, пропить легко. В сущности, Эвансы были такими же, как большинство семей на «улице клерков», как Северус мысленно называл место, где они жили. Мать — кукольная домохозяйка в платье-рюмочке, отец, уходивший на работу с утра и приходивший вечером, — таким же трезвым, свежим и ухоженным, каким выходил. Белобрысая и скучная Петуния, чьё блеклое лицо в обрамлении бесцветных волос и долговязая фигура цапли напоминали ему человечков, выточенных из обесцвеченного солью плавника. Такие фигурки когда-то вырезал отец, пока не запил окончательно... Северус нахмурился, но спустя мгновение его лицо осветилось улыбкой: кто точно не был скучным, так это Лили... ...Две девочки на качелях. Тёплый июньский воздух, шелестевший ветвями лип, раздувал подолы платьев и растрёпывал волосы. Казалось, это не они раскачивались, а сам ветер заставлял их взлетать всё выше и выше. Ещё выше... Услышав скрип натянувшейся верёвки, белокурая сдавленно пискнула и поджала ноги, притормаживая. — Туни, ты что, испугалась? — со смехом, перекрикивая ветер, спросила вторая и разогналась ещё сильнее. — Трусишка! Смотри, как я могу! Вот качели взлетели выше, ещё выше... Так, что верёвки, потеряв устойчивость, перестали натягиваться и согнулись в воздухе безвольной дугой. Следующий шаг — и это знал каждый, кто хоть раз сталкивался с коварными дворовыми качелями — дощечка должна была резко ухнуть вниз, стряхивая с себя зарвавшегося седока, словно норовистый конь неосторожного наездника. Петуния в испуге закрыла лицо руками. Но Лили продолжала смеяться. Легко, словно воздушная гимнастка, она соскользнула с застывшей в воздухе доски и, сделав переворот через голову, плавно спрыгнула — скорее даже опустилась — на траву. — Лили! — голос белобрысой охрип от страха и возмущения. — Сколько можно так меня пугать! Это опасно! — Брось, Туни! — со смехом возразила сестра. — Ты же знаешь, со мной никогда ничего не случается! Ну же, сестричка! Она хотела обнять сестру, но та отстранилась. Вид у неё по-прежнему был обиженный и испуганный. — Когда-нибудь... Когда-нибудь, — веско повторила красная от возмущения Туни, — твои шутки всем нам дорого обойдутся, Лили! ...— Лили, прекрати! Я боюсь! — Трусиха! Трусиха! Трусиха! — рыжеволосая протягивала сестре ладонь, на которой сидел маленький лягушонок. Вернее, уже не такой маленький: под взглядом зелёных — зеленее его самого — глаз, лягушонок рос на глазах. — Поцелуй его, Туни, может, найдёшь своего принца! — она со смехом разжала пальцы, и лягушонок прыгнул Петунии под ноги. Белобрысая боялась лягушек, как огня ("как большинство магловских девчонок", — мысленно прокомментировал Северус), поэтому, снова взвизгнув, пустилась бежать, рыдая и невнятно жалуясь, что всё расскажет матери. Лили досадливо вздохнула и припустила за сестрой. Всего через минуту они уже сидели под дубом, обнявшись. Лили шептала Петунии что-то успокоительное, а та периодически кивала и тихо всхлипывала. — Мир? — скорее с вызовом, чем со смирением произнесла она. — Мир, — вздохнула Петуния и снова шмыгнула носом... ...— Эге-гей! — звонкий возглас откуда-то снизу прервал его воспоминания. Северус встрепенулся и повернул голову на звук. Прямо под деревом стояла Лили, запрокинув рыжеволосую голову и глядя на него. Она нашла его! Вот что значит волшебница... Северус свесился с настила, готовый спуститься, но она только махнула рукой и начала карабкаться к нему сама: аккуратно, но быстро, не делая лишних движений. Не так, как те девочки, которые жеманно просили их подсадить, висли на первой же ветке мёртвым грузом, а потом долго сетовали на испорченное платье. Северус вскочил, пряча руки в карманы, чтобы запахнуть куртку поплотнее. Как же он ненавидел эту дурацкую рубашку с жабо! Мама говорит, что «у нас» так принято, но, черт подери (мама говорит, что чёрта не существует, но ругательство-то есть...), в школе так явно не принято! В результате он из года в год превращается в посмешище... недели на две, пока не расквасит нос очередному источнику остроумия. Впрочем, с девочками всё гораздо сложнее. Лили уже ловко вскарабкалась на настил и сейчас хитро смотрела на него, щуря зелёные, как трава, глаза. — Слушай, когда ты сказал, что я ведьма, ты не хотел меня обидеть, — без предисловий начала она. Северус энергично закивал, хотя Лили вовсе не спрашивала, а констатировала. — Ты имел ввиду что-то другое... — снова энергичный кивок. — Значит, волшебство и правда существует, и ты тоже волшебник, — постановила Лили. А потом задала ему вопрос, который Северус так долго мечтал услышать, следя за сёстрами: — Расскажешь мне об этом? — Это действительно здорово, — усмехнулся Северус, — но очень секретно. Ты должна обещать мне, что никому не расскажешь! Особенно своей сестре! — Обещаю и торжественно клянусь! — она протянула ему руку для рукопожатия... * * * — Скоро снова в школу, — мечтательно протянула Лили. Она лежала на деревянном настиле в ветвях ивы и задумчиво смотрела на облака. Как ни любила она летние каникулы, но школа... это люди, знания, это кружок вышивания и новый класс биологии. Это жизнь. — Ты уже подготовил всё, что надо? — Я работаю над этим, — уклончиво ответил Северус. Но Лили его слова не обманули. По-кошачьи пристальный взгляд глаз заставил его поёжиться: было поразительно сложно соврать ей так, чтобы она не заметила. — Сев? — он не выдержал и потупился. — Северус, ты... тебе... — Это тебя не касается! — грубее, чем хотел, ответил Северус и резко сел, чтобы она не могла видеть выражения его лица. Но Лили привстала с настила и снова заглянула ему в лицо. — Не надо, Лил, прошу тебя! Какое-то время она молча глядела на него. Когда выдерживать её взгляд стало невыносимо, он попытался встать, но она его удержала. Комкая рукав его потрёпанной куртки, она тревожно всматривалась в его черты. Наконец, Лили решилась и спросила: — Сев... скажи: ты всегда говорил, что волшебники... Они сильные и могущественные. Они могут всё... — она замялась, не зная, как продолжить дальше, не ранив его гордости. Гордость. Даже заносчивость. Именно она, казалось, помогала её другу справляться со своей жизнью. Лили судорожно вздохнула и продолжила, неувереннее, чем обычно. Слышала бы Петуния, что голос сестры может так дрожать: — так... как же получилось... — Что я живу в тупике Прядильщиков, и у меня нет денег даже на комплект тетрадей? — бросил, словно выплюнул фразу Северус. Его глаза резко сверкнули. — Мой отец — магл, вот как это вышло! «Не следовало этого говорить», — одёрнул себя он, но было уже поздно. Тема постоянного безденежья раздражала его. Он справлялся с этим своими способами, но не признаваться же в этом Лили! Зелёные глаза удивлённо распахнулись... Сейчас она задаст вопрос, на который ответить будет ох как сложно. Он похолодел, словно ему в лицо бросили пригоршню снега, и посмотрел на подругу с запоздалым раскаянием, всё ещё надеясь, что она, может быть, не спросит его... но нет: — Оба моих родителя — маглы, — прошептала она. — Это... это что-то значит? Это плохо, что я не из волшебной семьи? Несколько мучительных мгновений он колебался, но потом решился. Всего одно слово. Три буквы вместо двух — делов-то: — Нет, — по его позвоночнику сразу же разлилась удивительная лёгкость, словно он снял с себя пудовый мешок. Когда-нибудь ему снова придётся взвалить его на свои плечи, и тогда мешок станет ещё тяжелее. Но всё же Северус не лгал. Ещё нет. Он сделает всё, чтобы для неё это стало правдой. Он не отступит, ведь Северус никогда не сдаётся... Даже когда его хорошенько прижмут к стене. Но прямо сейчас надо было ещё как-то объяснить свой ответ. И он продолжил. Не ложь. Одна из форм правды: — Просто... я хотел сказать, что волшебники не пьют. И не болеют. Они даже стареют медленнее. А с маглами бывает по-всякому. Мне вот не повезло, — он развёл руками и пожал плечами в знак принятия своей судьбы. Лицо Лили приняло выражение, подозрительно похожее на жалость. Северуса больно полоснул этот сочувственный, покровительственный оттенок во взгляде подруги, и в другой раз он непременно бы вышел из себя. Но в этот раз он не сказал ничего: главное, что она ему поверила. — И... — осмелев после первого вопроса, Лили больше не собиралась останавливаться, пока всё не выяснит. — Как ты обычно справляешься со «школьными вопросами»? — она поняла ответ уже тогда, когда последние слова вопроса слетали с её губ. Ну, конечно, не с волшебного же дерева он их собирает! Глаза Северуса полыхнули бессильной яростью, которая сразу же сменилась упрямым, обороняющимся взглядом, когда он понял, что она догадалась. Оставалось только назвать вещи своими именами: — Ты их крадёшь... — Да. Я. Их. Краду, — раздельно, словно через силу произнося каждое слово, выдавил из себя Северус. А потом криво усмехнулся: если уж признаваться, так во всём. — Как и все остальные принадлежности, учебники, и даже иногда еду. Добро пожаловать в мой не-волшебный мир! Северус отвернулся. Спуск с дерева был за его спиной. Она могла незаметно слезть с дерева и идти к себе. К своим чистеньким лужайкам и садовым гномам из камня. Проклятый магловский мир со своими проклятыми магловскими законами! Неужели он всегда будет так нелепо отнимать у него то, что ему дорого? Было тихо, только ива скрипела от ветра. Она ушла. Она должна была уйти, по-другому и быть не могло. Но он не мог обернуться и увидеть пустоту. Не сейчас. Ещё минута... Лили стояла у него за спиной, не шевелясь и почти не дыша. В маминых романах, которые она иногда украдкой читала, была такая фраза: «Этот человек достоин лучшей судьбы». Лили никогда не понимала, как такое может быть, но сейчас поняла. Приняв решение, она сделала шаг вперёд и с размаху опустила руки ему на плечи. Северус едва заметно вздрогнул, но сразу же расслабился. Лили различила едва заметный вздох облегчения: он был рад, что она осталась. — Ты делаешь это потому, что любишь знания. Потому что гораздо умнее, чем можешь себе позволить. Потому что ты достоин лучшего, — Северус обернулся и с надеждой посмотрел ей в глаза. А Лили продолжала: — В этом нет ничего предрассудительного! Виноват не ты, а те, кто поставил тебя в такую ситуацию, — её глаза загорелись праведным гневом. — А магазин не обеднеет от пары тетрадок и учебников. И если нет другого выхода, то... я пойду с тобой! — закончила она. — Ты... — всё ещё не веря себе, повторил Северус. Но как только до него дошло, что она имеет ввиду, он вскочил, возмущённый до глубины души: — И думать забудь! Ты что, это небезопасно! А если тебя поймают?! — А если тебя поймают? — парировала Лили. Северус не выдержал и самодовольно усмехнулся: — Не поймают. Я знаю, что делать. — Ну, так научи меня! — предложила девочка, всем своим видом выражая решимость идти до конца. Исход этого спора зависел только от упрямства. И как бы ни был упрям Северус, с ней ему тягаться было бесполезно. Тем более что она уже приняла решение, а он... хотел согласиться. Не мог не хотеть. И точно: Северус вздохнул и с напускным, «взрослым» равнодушием кивнул... ...— Сев, ты это видел? А какие у неё стали глаза, когда я заговорила о сбежавших гусях! — Лили хохотала, спрятав лицо в ладонях. Тот только рассмеялся в ответ. На обычно бледных щеках Северуса проступил румянец: выброс адреналина, сопровождавший каждую такую вылазку, лихорадкой бушевал в крови, делая его смелым и беспечным. Жизнь в такие минуты казалась прекрасной и удивительной, а будущее рисовалось в исключительно радужных тонах. Ещё год — и он уедет в Хогвартс, ещё год — и вырвется из этого магловского мирка... Тем более, что он больше не был один. Северус, часто промышлявший мелкими кражами в окрестных магазинах и сменивший за свою не слишком длинную жизнь достаточное число «подельников» (двоих ребят постарше в прошлом году, кстати, даже арестовывали), вынужден был признать, что лучшей сообщницы, чем Лили, придумать было сложно: зеленоглазая фея с мечтательным выражением лица бодро несла чепуху, заговаривая хозяйку лавочки и попутно набивая карманы канцелярскими принадлежностями. Северусу в его неизменной безразмерной куртке оставалось взять на себя учебники и тетради. — Поразительно! — Северус склонился над их совместным «уловом». — Ты ничего не забыла и не взяла ни одной лишней вещи! И это на ощупь. Лили, ты — гений... — он поднял на неё глаза, горевшие неподдельным восхищением. Лили смущённо потупилась. Конечно, воровать канцтовары — не лучшее времяпрепровождение для «юной леди», как иногда говорила мама (Лили читала, что «леди» — это титул, однако маму это мало волновало), но всё же она была польщена. Всё это было так... необычно? Интересно? Волнующе? — Знаю, — она сделала книксен, продолжая ему улыбаться. — Но это ведь всё для тебя... — А это для тебя, — Северус вытащил из кармана брелок для ключей. Изящная вещица из матового металла, изображавшая витраж готического собора, привлекла в магазине внимание Лили. Это было видно по её внимательному, словно бы уже хозяйскому взгляду... По сравнению с тем, что добыла для него она, это была сущая мелочь, но зато мелочь желанная: она явно хотела этот брелок. Северус протянул ладонь с брелоком Лили. Но его рука повисла в пустоте. Улыбка медленно сползала с его лица, уступая место недоумению: в глазах Лили стояли слёзы. Словно он оскорбил её или ударил. Она мотнула головой. Ещё раз. Он смущённо опустил руку — её словно обожгло холодом, настолько очевидным и резким отчуждением веяло от его подруги. — Нет, Северус, нет, — твердила она, качая головой. Ей хотелось уйти, скрыться, но он загораживал спуск. Она не могла выразить ужасного, непоправимого чувства неуместности происходящего. Словно на её глазах разбили любимую чашку. Или сорвали цветок, который она долго и с любовью выращивала. Только глубже. И больнее. — Я... я не такая, — прошептала она, надеясь, что он поймёт. Но Северус только дёрнулся от этих слов, как от удара, помедлил, а потом горько усмехнулся: — А я, значит, такой... — произнёс он, словно царапая себе горло каждым словом. — Что ты об этом знаешь?! — Северус не выдержал и сорвался на крик. — Ты поиграешь и уйдёшь в свой чистенький домик с ситцевыми занавесками... А я так живу! Это тупик Прядильщиков! — воскликнул он, разводя руками, словно пытаясь включить в этот отчаянный жест весь свой маленький мирок: запутанные улицы, гаражи, маленькие лавочки и где-то в глубине — здание, которое он называл «домом». — Зачем... — его голос предательски дрогнул, и он, проглотив комок в горле, продолжил уже шёпотом, силясь сдержать подкатившие к горлу неуместные, злые, безнадёжно-мокрые слёзы. — Зачем ты играла со мной, делая вид, что понимаешь? Лили набрала воздуха в лёгкие — но только развела руками и обессилено выдохнула: слишком сложно было вместить это в слова. И надо ли было? Один раз она взобралась на большой, только что сервированный к приёму гостей стол. А потом обнаружила, что не может сделать ни единого движения, чтобы не сбить какой-нибудь бокал, смахнуть блюдо или рассыпать соль. Вот и сейчас она чувствовала себя точно также. Расплакаться и убежать. Нет: убежать и только потом расплакаться... Всё же она бросила взгляд на Северуса: злые, яростные, но подозрительно сильно блестевшие глаза, поникшие плечи. Он выглядел потерянным, но его по-прежнему нельзя было жалеть. Нечего было и думать, чтобы приобнять его или похлопать по плечу. Медленно-медленно Лили подошла к краю деревянного настила. Нет, всё-таки она не могла оставить его, ничего не сказав: — Подарки, Северус, не могут быть краденными. Иначе это уже не твой подарок. Она прошла мимо него и начала спускаться с дерева. Несколько секунд — и он услышал мягкий хлопок: она спрыгнула на землю. Северус не пошевелился. Теперь, когда его уже никто не видел и не слышал, он мог плакать. Но так и не заплакал. В душе было пусто и слишком, слишком легко. Словно всё потеряло смысл. Только когда он перевёл взгляд на школьные принадлежности, раскиданные по полу, по его бледной щеке неожиданно скатилась слеза. Снейп злился на себя. Не стоило терять бдительность и доверять жизни. Не стоило думать, что та подарила ему этот шанс только для того, чтобы сделать его существование немного светлее. Вместо этого, жизнь поманила его светом и тут же показала, чего он на самом деле достоин. «Ты достоин большего», — прозвучало в его ушах воспоминание, и Северус сжал кулаки. «Я что-нибудь придумаю», — с отчаянной решимостью подумал он и начал аккуратно собирать книги и тетради: в конце концов, скоро школа... * * * Дзинь! Лили встрепенулась. Странный звук, словно в окно бьётся ветка или птица стучит клювом. Было далеко за полночь, в окно светила почти полная луна. Дзинь! На сей раз она успела заметить камешек, стукнувшийся о раму. Лили встала и, недолго думая, открыла окно. Прохладный и сырой воздух сентябрьской ночи хлынул в комнату. Посреди освещённой луной улицы стоял Северус. Увидев силуэт Лили в проёме окна, он энергично замахал руками, подзывая её выйти. Лили помотала головой и сердито сложила руки на груди. С той их встречи прошло почти два месяца. Сначала она решила, что даже если он придёт к ней мириться, она не станет слушать. Но решить было сложнее, чем сделать. Чуть ли не каждый день, прочитав или услышав что-то интересное, она говорила себе: «Надо поговорить об этом с Северусом». И только потом вспоминала, что они поссорились. За неделю Лили пять раз поругалась с Петуньей, подложила мышь на коврик вредной соседке (потому что та плохо отзывалась о жителях соседнего рабочего района) и подралась с мальчишкой из параллельного класса. За две следующие — прочитала всю школьную программу по литературе на год. Ей было скучно. Она не могла усидеть на одном месте, потому что её всё постоянно раздражало. Лили не хватало того... — а почему бы и не волшебства? — которое было в их общении. Наконец, в результате долгих переговоров с собственной совестью, последней пришлось капитулировать. «Я прощу его, — думала Лили. — В конце концов, без меня он будет ввязываться во всякие авантюры куда чаще, чем со мной». «И его некому будет прикрыть!» — поддакивала какая-то другая часть сознания. Иными словами, для Лили тот инцидент был почти исчерпан. Но Северус не приходил! Она словно бы случайно ходила гулять к реке, даже заглядывала к тем лодочным сараям, где он впервые с ней заговорил. Пару раз, увидев чью-то черноволосую голову, она едва не окликала обладателя по имени... чтобы обнаружить, что снова ошиблась. Его не было! Ну и как с ним было мириться? Теперь Лили обиделась уже куда серьёзнее. Вот почему, наконец-то увидев знакомый силуэт посреди ночной улицы, она только отрицательно покачала головой. Однако Северус не собирался уходить. Он жестикулировал всё энергичнее. «Ни за что», — погрозила пальцем Лили. «Ну пожалуйста, всего на минутку, — просигналил Северус. — Это важно!» «Ладно, — досадливо махнула рукой Лили и показала на пальцах: — Буду через шесть минут». «Какая точность», — ехидно передёрнул плечами Северус. «Не нравится — никто не держит», — Лили изобразила дорогу, которая, как известно, скатертью, и скрылась в окне. Когда она спрыгнула с карниза на газон и неспешно приблизилась к Северусу, тот только одобрительно кивнул: смутные опасения по поводу того, а не замёрзнет ли Лили, вылезая из окна в ночной рубашке и босиком, полностью не оправдались. Подруга была упакована в осеннюю куртку, брюки и крепкие башмаки на толстой подошве. «Ну», — вопросительно посмотрела она на него и Северус, не выдержав, широко улыбнулся: настолько очевидно любопытство просвечивало сквозь попытку казаться обиженной. Да и экипировалась она в расчёте отнюдь не на быстрый «обмен любезностями», а на хорошую полноценную прогулку. — Пойдём, — он взял Лили за руку и они побежали к давешним лодочным сараям... ...— И что мы здесь делаем? — Лили пнула камешек у дороги, засовывая руки в карманы и пританцовывая на месте: как ни грел её свитер, но сырость позднего сентября была настырной и прилипчивой, словно продавец лотерейных билетов. — Я хочу тебе кое-что показать... — Северус обшаривал притолку над одним из сараев в поисках ключа. — Что-то, что изменит нашу жизнь... — он наконец-то нащупал ключ и довольно хмыкнул. — И позволит скопить на подготовку к Хогвартсу... — он сделал торжественную паузу, — честным путём. Он нашарил выключатель и, сделав приглашающий жест, пропустил Лили внутрь, плотно закрыв дверь за ними. На дощатом полу сарая стояли два деревянных инструмента. В дальнем угадывалось что-то вроде деревенского ткацкого станка, а вот ближний, с огромным ажурным колесом и педалью, как у швейной машинки, был Лили незнаком. Почти чёрное дерево казалось древним и каким-то неуловимо аристократичным, словно исполненным внутреннего таинственного достоинства. — Что это? — спросила Лили, почему-то шёпотом, словно боясь спугнуть торжественную тишину, приличествующую разглядыванию этой неведомой красоты: словно в музее или в галерее. — Прялка. — Откуда она у тебя? — Лили с благоговением обошла старинный инструмент. В тёмной резьбе, покрывавшей прялку, ей чудилось что-то сказочное. Наверное, таким веретеном и уколола палец Спящая Красавица. Рука сама невольно потянулась к сияющей спице. В её красоте таилось что-то волнующе-опасное. Прялка была Вещью с большой буквы, неповторимой и... волшебной. — Это приданное моей матери, — Северус слегка склонил голову так, что волосы закрыли его лицо, мешая рассмотреть выражение. Но голос был задумчивым и грустным. Лили впервые слышала, чтобы он говорил без городской щёлкающей скороговорки, медленно, серьёзно, выговаривая слова с особым смыслом, словно отдавая дань памяти. — Старинная вещь... подарок единственной дочери рода Принсов. Она... стояла у нас дома, в подвале. Ей никто не пользовался. Он... — его голос дрогнул, но не от слёз: от злости. Северус помолчал мгновение, а потом продолжил, но на сей раз его голос напоминал змеиное шипение: — он не позволял ей. Северус опёрся о ткацкий станок, наклонив голову. Лили какое-то время ждала молча, не в силах пошевелиться или что-то спросить. Но он продолжал стоять, словно забыв о том, зачем они здесь. Она тихо подошла и накрыла его руку своей. Как всегда при неожиданном прикосновении, он едва заметно вздрогнул. Наконец, спустя какое-то время он поднял на неё взгляд, в котором горела спокойная решимость. И... что-то очень похожее на благодарность. — На этой прялке очень мощные чары. Она может плести невидимую нить. Ткань, сотканная из неё, будет держать чары невидимости не меньше года. Чтобы зачаровать настолько обычный плащ, надо быть профессором Чар, не меньше, поэтому они стоят больших денег. А мы можем плести их из обычной шерсти... — он невольно улыбнулся, глядя на чудесный инструмент. Его глаза зажглись совсем детским восхищением, которое у магловских детей обычно вызывали сказки. Лили невольно подумала, насколько прагматичнее должны были быть дети волшебников, знавшие, что чудес не бывает, а есть только магия. Наконец он перевёл свой сияющий взгляд на неё. — Ты поможешь мне, Лил? Ведь поможешь! Её снова захлестнуло удивительное чувство причастности к тайне, как в тот день, когда она в первый раз его встретила. Плести невидимую ткань... Хранить общую тайну... Прясть на изящной и древней, как меч короля Артура, прялке... Лили взяла обе его руки в свои и крепко сжала. — Конечно! — воскликнула она, широко улыбаясь. — Конечно, Северус!.. ...Прялка тихо шуршала и постукивала, считая витки пряжи. В этом звуке и примешивающемся к нему шорохе ткацкого станка было что-то удивительно умиротворяющее. Северус быстро заметил, что как бы зол или сердит он не был, когда приходил сюда (а поводов для злости всегда хватало!), мерное перестукивание уносило всё... Он поднял взгляд на Лили, сосредоточенно и шустро пропускающую челнок между рамами ткацкого станка. Его затопила гордость с примесью удивления. Такое чувство испытывают садовники, глядя на выросшую яблоню, или музыканты, сидя на концерте своих учеников. Смесь завороженного «неужели это я открыл это чудо?» и заносчивого «разумеется, — я, кто же ещё». Ему даже думать не хотелось, как бы он жил, если бы однажды не понял, что младшая дочка скучных Эвансов — самая настоящая колдунья. В такие моменты можно было даже не разговаривать: уже то, что они делали вместе, было замечательным. Но Северус подал голос: — Лили? — Что, Сев? — она на секунду оторвала взгляд от станка и улыбнулась, заправляя выбившиеся из косы волосы за ухо. — Скажи... — он сам не знал, как точно сформулировать свой вопрос, но что-то побуждало его говорить, — когда я тогда встретил тебя... — она кивнула, словно подбадривая его продолжать, — почему ты мне поверила? Мерлин знает почему (да, и никаких «о Боже» — это магловский сленг!), но Северусу было важно, как она ответит. Он даже затаил дыхание. Стук прялки затих, остался только ритм сердца. Раз. Два. Три. Лили пожала плечами и подмигнула ему. — У меня просто возникло такое чувство, как будто я тебя знаю. Просто знаю — и всё... ...— Возьмёте что-нибудь ещё, молодой господин? — старая ведьма склонилась к Северусу с льстивой улыбкой. Морщинистое лицо, застиранная шаль с обтрёпанной каймой, маленькие глаза с хищным блеском в обрамлении бесцветных ресниц. Настоящая ведьма, хозяйка пряничного домика, как её представляют маглы. Хотя чего ещё ждать от Лютного переулка? Полчаса назад она попробовала его обсчитать. Северус только согнул фальшивый галлеон в пальцах. — Что ты делаешь, поганец? — напустилась на него старуха. — Что ж из тебя вырастет, если ты мне пятаки гнёшь? — Велика потеря — кнат, — осклабился Северус и, пренебрежительно насвистывая, чтобы показать, что ни капли не испугался её шипения, вытащил из мешка следующий. — Могла бы хоть сикль зачаровать, всё прочнее бы было... А так... пустота остаётся пустотой, даже если её надуть. — Стой! — закричала старуха, теперь уже не на шутку перепугавшись за свои подделки. — Я тебе вынесу настоящие, только прекрати! Северус приподнял брови, выказывая оптимистичное недоверие её честным намерениям. Старуха, злобно поглядывая на него, полезла куда-то под прилавок и бросила на стол мешок. На сей раз он ощутимо тяжело звякнул. Северус пересчитал галлеоны, благоговейно задерживая каждый в пальцах. Настоящие. У этих денег была другая... аура, что ли? Он довольно цокнул языком и, резко развернувшись на каблуках, вышел из лавочки, прижимая к груди драгоценный кошель. И вот, спустя полчаса, он, нагруженный всем, что было необходимо любому уважающему себя хогвартскому первогодке (в двух экземплярах, разумеется!) он снова показался перед дверями. «Молодой господин»... Так его, пожалуй, ещё никто не называл. Вот что значит — слегка припугнуть... У Северуса осталась ещё приличная сумма, но он больше не собирался делать покупки — просто рядом с лавочкой был проход в магловский Лондон. Но сейчас он задумался. Его взгляд упал на букет с виду обычных полевых ромашек. Обычных, но очень красивых. Что могли делать цветы в этой лавке? — Что это? — Гадальные ромашки, господин, — прошепелявила ведьма. — Подходят для приворотов, гаданий, заклинаний на изменение судьбы и... Северус поднял руку, жестом приказывая ей остановиться. — А если не использовать их в зельях, просто... просто дать им стоять в виде букета, у них будут какие-то магические свойства? — Букет из гадальных ромашек? — возмущённо переспросила его ведьма. — Да кто пойдёт на такое расточительство, это же ценный ингредиент! Да ничего в них особенного не будет, разве что простоят "столько, сколько не угаснут чувства дарителя", — последнюю часть она произнесла нараспев, словно цитируя. А потом бросила быстрый взгляд на мальчика. — Интересуетесь? — Покупаю, — хмуро поправил её Северус и с особым мстительным удовольствием уточнил: — На букет!.. ...— И, наконец, вот это, — Северус ловким движением фокусника достал из-за спины букет ромашек. Цветы казались необыкновенно свежими, словно только что сорванными. Возможно поэтому от них нельзя было оторвать глаз. — Ох, Сев, — восхищённо прошептала Лили. — Но здесь ведь не растут ромашки? — она ещё раз перевела взгляд на цветы. И поняла, а вернее почувствовала: — Они волшебные! Это магические ромашки, да? — Немножко, — смутился Северус. — Говорят, что они простоят столько, насколько искренним был даривший... — он почувствовал, что краснеет. — Ну, и ещё они просто красивые! Так что... прошу, — он неловко протянул ей цветы. — О, благодарю Вас, Северус! — Лили приняла букет и сделала реверанс. Ромашки пахли не аптекой, как обычные, а чем-то другим, неуловимой смесью цветочных запахов, похожих и не похожих на все виды цветов сразу. Лили зарылась носом в цветы и хитро улыбнулась поверх букета. * * * — Северус, ты не можешь так поступить! Оливер — вратарь гриффиндорцев, если его не будет на послезавтрашней игре, они проиграют. За что ты так ненавидишь квиддич? МакГонагалл буквально влетела в личный кабинет Снейпа и, не дождавшись приглашения, опустилась в кресло. Снейп нехотя оторвался от проверки работ и поднял взгляд на коллегу. Она-то, судя по всему, квиддич любила, иначе не стала бы вламываться к нему в кабинет из-за пустячного наказания для одного из своих гриффиндорских подопечных. — Я не испытываю ненависти к квиддичу. У них ещё есть время сделать замену вратаря, — пожал плечами Снейп. — Но... — он хищно улыбнулся и наклонился через стол к Минерве, — Оливер совершил преступление и должен ответить за это. Он украл из оранжереи редкое магическое растение и нанёс ущерб теплицам. Думаю, что побыть три дня взаперти — не самое страшное наказание из возможных. — Но Северус! — Минерва смущённо опустила глаза на свои сцепленные в замок руки, замершие в жесте отчаяния. Не в её правилах было выгораживать «своих», но субботняя игра со Слизерином слишком много значила. Фактически, это была главная заявка на кубок школы. — Мальчик не хотел ничего дурного. Он... он просто хотел сделать подарок! — И ты полагаешь, что я приму это в качестве оправдания, Минерва? — глаза Снейпа яростно сверкнули. — «Он просто хотел сделать подарок!», — издевательски процитировал он. — Подарки нельзя красть! Иначе это уже не подарок. — Ну... — уклончиво пожала плечами МакГонагалл, — может быть, он хотел придать этому романтический ореол, — она неуверенно развела руками. — Знаешь, опасность... риск... тайна... — Не знаю, — отрезал Снейп. — Если ему так хотелось риска, то почему он не залез, например, ко мне в кабинет? Как показывает опыт, это не так уж сложно! — он осуждающе посмотрел на МакГонагалл. К его удовольствию, Минерва слегка покраснела. — То, что это сделал один из моих учеников, ещё не доказано! — возмутилась МакГонагалл. — И ты не можешь вечно к ним придираться только потому, что... Снейп предостерегающе поднял руку. Она замолчала. — Это не имеет значение. Я всё равно найду, кто это сделал, тогда и посмотрим, кто прав, — сказал он. — Но это не меняет сути дела. Если он такой любитель опасности, зачем он грабил Помону? Помону! — веско поднял указательный палец Снейп. — Добрейшего и безобиднейшего человека во всём Хогвартсе... Между прочим, она очень дорожила этим кактусом, — Минерва пристыжено отвернулась, как будто она сама залезла в оранжерею той ночью. — А цветы можно купить где угодно! Хоть в Лютном переулке! — закончил свою речь Снейп и взмахнул руками, словно демонстрируя, насколько мир полон цветов, которые нет необходимости красть. — Это какие, интересно? — проворчала МакГонагалл. Разговор явно не задался, и Оливеру Вуду предстояли долгие три дня наедине с собой и своей совестью. — Венерину мухоловку и драконью смерть? — Обычные полевые ромашки! — выпалил тот. Минерва посмотрела на него, словно только что заметив, что говорит с Северусом Снейпом о цветах, причём отнюдь не в качестве ингредиентов и препаратов. Но тот как будто внезапно потерял интерес к разговору: безразличный и отстранённый он сидел в кресле, слегка сжимая переносицу и прикрыв глаза, словно от приступа головной боли. — Извини, Минерва, мне некогда всё это обсуждать, — заявил он, придвигая к себе ворох непроверенных свитков и давая тем самым понять, что разговор закончен. МакГонагалл помедлила возле входной двери. — Что-то ещё? — не слишком дружелюбно окликнул её коллега. — Ключ, — сухо сказала Минерва. — Если он должен просидеть взаперти, пусть это будет моя классная комната, а не Ваши подземелья, — Снейп безразлично пожал плечами, нашарил в складках мантии связку ключей и, не глядя, кинул ей. С кольца свисал маленький металлический брелок, изображающий затейливое готическое окно. — Я занесу их после того, как... — начала она. Кто знает, может вторая попытка договориться будет плодотворнее? — Не стоит, — не терпящим возражения тоном ответил Северус. — Отдашь мне за завтраком в Большом зале. — Ты преподаёшь здесь восемь лет, Северус, — покачала головой МакГонагалл, — а мне кажется, что я совсем тебя не знаю. Твои мотивы... Северус недобро усмехнулся, не отрывая взгляда от свитка, и, чуть помедлив, произнёс: — Человека можно узнать только с первого взгляда. Если не получилось сразу, то вряд ли получится потом. — И ты в это веришь? В магическую интуицию? — скептически приподняла бровь Минерва. — Ты же учёный, Северус. — А я и не говорил, что это понимание — правильное, — он на секунду оторвался от проверки работы и посмотрел на МакГонагалл. Взгляд чёрных глаз не выражал ничего, словно наглухо закрытое изнутри окно. — Спокойной ночи, Минерва, — с нажимом произнёс он. МакГонагалл ничего не оставалось, как уйти, позвякивая тяжёлой связкой ключей. А Снейп, оставшись один, долго смотрел в одну точку. Наконец, он пробормотал отпирающее заклинание, и открыл верхний потайной ящик стола. В столе лежал цветок ромашки, окружённый стеклянной колбой. Ромашка казалась свежей, как будто её сорвали только что. Снейп занёс руку над колбой, словно хотел достать её. Секунду он медлил, но потом передумал и захлопнул ящик. Обмакнул перо в красные чернила и продолжил проверять работы.