Et cetera

      Холод.       Излишне настойчиво он лезет под одежду. Старается пробраться за шиворот и скользнуть вниз по спине. В бесполезной попытке сохранить остатки тепла тело сковывает от напряжения.       Кажется, этот вечер самый холодный за все прошедшие полтора месяца зимы. Даже сложно понять, сжимаются ли в карманах куртки пальцы в кулак. Отяжелевшие веки никак не хотят подниматься. Сознание затягивает мутной пеленой. Притупившийся слух едва улавливает звук поезда, пронесшегося в паре сотен метров. Интересно, люди именно так и умирают от переохлаждения?       Закрываются глаза. Дыхание выравнивается, становится глубоким, постепенно замедляясь. Ложный сон на грани ускользающей реальности. Все растворяется, тускнеет и размывается. Остается лишьниспадающий ритм застывающего сердца…       Тудум… Тудум… Тудум…       Тудум… Тудум…       Тудум…       Ту…       – Вставай, придурок.       Мое медленное умирание на январском морозе прерывается бесцеремонным пинком в бедро.       – Какого? ..       Вскидываю голову так резко, что объемный капюшон парки слетает на плечи.       – Такого, – еще один пинок, теперь уже по пояснице. – Вставай, сказала.       Сверху вниз на меня невозмутимо смотрит Коута. Дурацкое имя для девчонки. Но разве имя выбирают? С ним живут и умирают…       – Ты уши отморозил? – из ненакрашенных блеклых губ вырывается облачко пара. – Или задница к лестнице примерзла?       – Хватит орать. Проторчала бы здесь столько, сколько я, – тоже бы примерзла…       Поморщившись, поднимаюсь на ноги, которые разгибаются весьма неохотно и с трудом. При этом шаткая металлическая лестница издает очень печальный скрип, словно возражая против нашего расставания. На ее месте я бы особо не грустил. Мы и так проводим достаточно много времени наедине.       – Снова? .. – Коута вопросительно вскидывает тонкую бровь.       В ответ лишь пожимаю плечами и отворачиваюсь. Яркий желтый фонарь внизу улицы выхватывает чей-то одинокий силуэт.       – Ладно, пошли.       Как бы невзначай пихнув плечом, Коута поднимается по ступенькам в тяжелых ботинках на толстой подошве. Большой черный пакет в ее левой руке противно шуршит на морозе.       Вздохнув, неохотно плетусь следом. Не вынимая рук из карманов куртки, пытаюсь спрятать подбородок в наспех наброшенном на шею снуде крупной вязки.       – Ты хоть бы шапку носил в такой мороз.       Отрываю взгляд от обшарпанного металла под ногами. Длинные черные волосы Коуты рассыпаны по спине. Кожаная куртка с заклепками на плечах и узкие голубые джинсы совсем не выглядят идеальным спасением от холодов.       – У меня есть капюшон на крайний случай. Сама не боишься заболеть? Коута выдергивает из кармана увесистую связку ключей. Бросив на меня короткий взгляд через плечо, принимается отпирать замки.       – На Хоккайдо бывает и хуже…       Да. Точно. Она родилась и выросла на севере Хоккайдо. В каком-то крошечном городке, название которого я слышал пару раз, но даже не собирался запоминать.       Тяжелую металлическую дверь приходится пару раз хорошо дернуть, прежде чем она со скрежетом и лязгом отъезжает в сторону. Старые ржавые полозья то и дело заедает.       Я первым вваливаюсь в темный коридор с облупившейся краской на стенах. Не пытаюсь сдержать широкий громкий зевок, который Коута благополучно игнорирует. Жду, пока она молча закроет верхний замок и решительно направится к еще одной, теперь уже обычной, двери в конце коридора.       – Прошу прощение за вторжение, – бурчу под нос, когда наконец-то попадаю в чужое жилище.       С порога в нос лезет знакомая смесь запахов, пропитавших прохладный воздух. Оттенок горечи Marlboro, едва ощутимый аромат мужского и женского парфюмов, резкая отдушка керосинового обогревателя и самый ярко-проступающий, постепенно затмевающий все остальное – запах кофе.       Коута ловко сбрасывает ботинки и, шурша пакетом, проходит вглубь комнаты. Через секунду тусклый полумрак рассеивается. Под потолком ярко вспыхивает ничем не прикрытая лампочка. Невольно щурюсь на свет.       Они так и не купили абажур.       В окружающей обстановке вообще мало что изменилось за время моего отсутствия. Все тот же старый диван у стены. Котацу на истертом ковре в центре комнаты и несколько подушек рядом. Нагромождение журналов, буклетов, брошюр на полках стеллажа у входа. Только немного уменьшились стопки дисков в дальнем углу комнаты, а на серых стенах появилась пара странных картин небольшого размера. Абстрактное смешение ярких красок. Должно быть, что-то модное и креативное… На самом деле я совершенно ничего не понимаю в искусстве.       – Поставь чайник.       – Спасибо, – отзываюсь, стягивая парку с плеч, – обойдусь…       Коута не спешит снять свою кожанку, хотя уже включила керосиновый обогреватель.       – Это было не предложение.       – Тогда тем более…       – Мелкий говнюк, – проходя мимо, Коута отвешивает мне ощутимую затрещину. – Надо было ставить тебя на улице.       Она сама ставит чайник на подогрев, а я прохожу в комнату.       – Надо было. Между прочим, я планировал там умереть, но ты помешала.       На продавленном диване, покрытом пледом в шотландскую клетку, разбросаны старые номера Arena 37°C. О том, что клетка «шотландская» мне как-то сказала Коута.       – Кейджи…       – Что? – оборачиваюсь на голос.       Скрестив руки на груди, Коута пристально смотрит на меня. Черный карандаш, растушеванный на веках, придает ее взгляду драматичную ясность и глубину. Прямо в полном соответствии с серьезным лицом и не менее серьезным тоном:       – Лучше заткнись. И не говори о смерти так легко.       Я бы мог с ней поспорить на эту тему, но лишь потеряю время.       – Ладно. Когда он вернется?       – Обещал не задерживаться, но кто знает, – Коута пожимает узкими плечами, обтянутыми короткими рукавами серой футболки. – Думаю, так или иначе, не раньше восьми.       – Сейчас начало седьмого… Отлично. Разбуди меня через час.       – Пожалуйста?       – Нет. Просто разбуди меня через час.       Развернувшись, направляюсь в спальню слева. Напротив – справа от входа – комната Коуты.       – Кейджи, – в ее голосе звучит предупреждение, – даже не думай.       Я решительным рывком отодвигаю плотную черную ткань, служащую ненадежной перегородкой между комнатами. Здесь запах Marlboro проступает резче, а аромат кофе почти не уловим.       – Когда-нибудь он точно тебя прибьет, – звучит уже в спину.       Плотно задернув занавеску, тихо отзываюсь:       – Хорошо. Я не возражаю.       В комнате нет кровати. Только жесткий полуторный матрас с небрежно брошенной разобранной постелью. На полу у изголовья пепельница набитая окурками. Среди знакомых Marlboro наверняка есть фильтры со следами женской помады или без. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть. В глубине души я лишь искренне надеюсь, что в пепельнице нет окурков с маркировкой Lucia.       Невольно провожу ладонью по правому карману джинс, в котором лежит старая потрепанная зажигалка. Металлический прямоугольник с откидывающейся крышкой. В ней закончился газ, но я не собираюсь ее заправлять.       Рухнув на постель, натягиваю на плечи тяжелое одеяло. Меня пробирает озноб, а щеки начинают пылать – так холод покидает тело. Уткнувшись носом в мягкую подушку, сворачиваюсь клубком и закрываю глаза.

***

      – Выспался?       Коута задает вопрос, не отрывая взгляда от глянцевых страниц Arena 37°C. В мужской стеганой рубашке, она сидит на диване по-турецки, подогнув под себя худые голые ноги. На котацу стоит большая кружка.       Наверняка уже пустая.       В комнате отчетливо чувствуется запах свежезаваренного кофе и керосина. Но даже работающий обогреватель вряд ли смог поднять температуру выше двадцати градусов.       Задернув черное полотно, скрываю за ним застеленную одеялом постель и направляюсь к раковине.       – Почему не разбудила меня?       – Не решилась. Ты так сладенько надувал слюнявые пузыри…       Я уже научился не обращать внимания на подобные реплики.       Откручиваю кран и торопливо умываюсь. Фыркая и разбрызгивая капли ледяной воды, подхватываю полотенце, висящее возле гудящего холодильника.       – Он так и не пришел?       – Пришел, – Коута перелистывает страницу и снова что-то сосредоточенно разглядывает. – Чуть раньше, чем я думала. Примерно через полчаса после того, как ты задрых.       – Правда? Странно…       – Что именно? Что Рё не выкинул тебя из квартиры и позволил выспаться в его постели? Мне тоже это показалось странным.       У Коуты есть одно поразительное свойство. Каким-то чудесным образом ей с легкостью удается весьма прямолинейно озвучивать чужие мысли. И пока я так и не смог понять, является ли это достоинством или же самым большим недостатком.       Повесив полотенце на место, открываю холодильник. Как обычно он полупустой. На нижней полке – шесть банок пива, на верхней – тофу, яйца, какой-то салат в пластиковом контейнере и несколько онигири в индивидуальной упаковке. Я беру один рисовый треугольник. Перед тем как захлопнуть дверцу, обращаю внимание на картонную коробку, занимающую среднюю полку.       «Кондитерская Амояма».       – У тебя какой-то праздник? – интересуюсь, разворачивая онигири.       Этот вопрос наконец-то заставляет Коуту оторваться от журнала и поднять голову. Из небрежно собранных на макушке волос торчит карандаш.       – Праздник? – переспрашивает, нахмурив брови.       – Торт в холодильнике.       – А, это не у меня.       Онигири исчезает быстрее, чем я успеваю наесться. Отряхнув руки и утерев тыльной стороной ладони губы, достаю из заднего кармана джинс сотовый. Двенадцать сорок семь. Я проспал почти четырнадцать часов.       – Не у тебя? А у кого?       – У Наору. Сегодня его день рождения.       Голос Коуты звучит сухо, почти безразлично. Я, не моргая, смотрю на погасший дисплей телефона.       И изо всех сил стараюсь подражать ее тону:       – Здорово. Только зачем торт? Ждешь, что он придет?       – Думаю, да.       – Ну и зря. Наору появляется здесь только когда ему больше некуда податься…       – Так же, как и ты, – обрывает Коута и выдергивает карандаш из волос, чтобы что-то отметить на странице.       Мне нечего ответить на это. Поэтому молча выхожу из комнаты и засовываю ноги в ботинки.       Подхватываю парку, висящую на кривом металлическом крючке, вбитом в стену у двери. Теплый хомут набрасываю на шею двойной петлей и покидаю квартиру, плотно закрыв за собой дверь.       Улица встречает неприветливым порывом холодного ветра в лицо. Металлическая лестница наоборот радостно поскрипывает, отзываясь на каждый шаг. Дойдя до своей любимой третьей снизу ступени, останавливаюсь.       Достаю сотовый из кармана. Один пропущенный за вчерашний вечер. Единственный звонок за весь прошедший день.       Вдохнув полной грудью колкий морозный воздух, набираю звонившего.       Гудок. Гудок. Гудок.       – Кей?       – Привет, Шиндо-сан. Не отвлекаю?       – Нет. Все в порядке. Я звонил тебе вчера.       – Что-то случилось?       Шиндо-сан хрипло откашливается, словно чем-то поперхнувшись, а я пинаю носком ботинка намерзший на ступени снег.       – Ничего такого. Мэй просила передать, чтобы ты зашел…       – О, – вздохнув, облокачиваюсь спиной о перила, – хорошо. Постараюсь сегодня заглянуть.       Между окнами с мутными грязными стеклами на втором этаже, я замечаю небольшую трещину. Она едва заметна, но, вероятно, очень скоро это может измениться. Месяц назад ее вовсе не было.       – Тогда договорились.       Очередной порыв ветра отбрасывает челку со лба, а пальцы, держащие телефон, немеют.       – До встречи, Шиндо-сан.       Отключившись, прячу сотовый в глубокий карман и набрасываю на голову капюшон. Мысленно попрощавшись с одинокой трещиной на стене, медленно спускаюсь по ступеням.       Сегодня Наору – двадцать три.       Я не забыл. Даже если бы сильно захотел, ничего бы не вышло.       Запрокинув голову так, что половина лица оказывается под капюшоном, делаю глубокий вдох.       И после короткой задержки изо всех сил, до звона в ушах, выкрикиваю в безоблачное небо:       – С днем рождения!       Ветер с легкостью уносит слова.       Вчера мне исполнилось девятнадцать.