Живой огонь

      Это был кошмар. Самый настоящий, самый ужасный, самый-самый кошмарный кошмар на свете. Энтони, словно издеваясь, что-то прощебетал, и, не обращая внимания на мои взволнованные окрики, упорхнул через соседнюю комнату, пообещав, что скоро вернется. Мой взгляд панически заметался по просторному помещению, залитому солнечным светом. Пеленки, бутылочки, детская одежда, маленькая кроватка - практически все, что попадало в поле моего зрения, вызывало во мне неизбежные вспышки раздражения.       Но все бы ничего, если бы проклятый омега перед своим вынужденным отступлением в сторону кухонь неожиданно не спихнул мне на руки сверток с малышом. Хотя назвать это сморщенное, тихо сопящее во сне чадо, «малышом» у меня не поворачивался язык. Это был маленький омежка-монстр, вопли которого непрерывной трелью разлетались на всю близлежащую округу - мы с Олдвеном еще только выползали из кареты, но я был уже сражен наповал неожиданным, громогласным концертом. В ту секунду мне ужасно хотелось проклясть альфу за то, что он уговорил меня наведаться в гости к чете Хэйлов. Я был не против увидеть Энтони, но как-то не ожидал пасть жертвой его омежьего коварства и остаться наедине с ребенком.       Я стоял как дурак посреди комнаты и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить отданное мне на попечение визгливое… создание. Неужели и я был когда-то таким же крохотным? Нахмурившись, я всмотрелся в маленькое личико и случайно задел прядкой распущенных волос румяную щечку. Черт. Ребенок распахнул пронзительные зеленые глаза, заставив меня не на шутку занервничать, моргнул, но потом снова невозмутимо сомкнул веки. Похоже, сейчас ему больше хотелось спать, чем надрываться истошными криками.       Я осторожно подошел к окну и задернул одну из штор, чтобы солнечные зайчики перестали скакать по недовольному личику. Перед глазами до сих пор стояла картинка того, как Генри Хэйл на пару с Олдвеном ворковали над этим беззащитным тельцем около часа. Вернее, Хэйл пел дифирамбы благополучно разродившемуся Энтони, радостно скакал вокруг кроватки, словно совершал дикий шаманский обряд, а Олдвен умудрился десять раз поздравить друга, потом добровольно вызвался подержать на руках довольное дите, после чего тоскливо вздохнул и бросил в мою сторону многозначительный взгляд. Признаться честно, я еще тогда хотел выбежать из комнаты.       Хорошо, что Энтони вернулся быстро, потому что каждая минута наедине с ребенком все больше вводила меня в странное состояние. Я даже смирился с мыслью, что когда этот маленький монстр молчит, то выглядит не таким уж и страшным. Но заводить своих детей я по-прежнему не хотел. Ведь для этого пришлось бы бросить тренировки с мечом, забыть о верховой езде, вполне возможно растолстеть и превратиться в беспомощную клячу на несколько долгих месяцев, а еще, что самое важное - лечь в постель с Олдвеном. Просто немыслимо.       Лайл после нашего примирения старался меня не беспокоить даже по вечерам, хотя после того, как я позволил ему переночевать в своей спальне, я думал, что альфа ухватится за возможность подобраться ко мне поближе. Те взгляды, которые он иногда кидал на меня исподтишка, определенно нельзя было трактовать иначе - он до одури меня хотел, но сдерживался, позволяя мне спокойно жить дальше своей жизнью. Я то вспыхивал от возмущения, когда перехватывал его виноватые, мечтательные взгляды, то терялся, не понимая, почему собственное тело охватывал томительный жар и едва заметное волнение. Но в любом случае я не собирался поддаваться этому необъяснимому наваждению.       Энтони осторожно уложил ребенка в кроватку и, положив руку на мое плечо, молча подтолкнул меня в сторону соседней комнаты, где тут же устало упал поперек застеленного ложа. Вероятно, забота о малыше выматывала его не на шутку - я с беспокойством оглядел синяки под его глазами - но омега выглядел счастливым, поэтому я не стал напоминать ему о том, что на свете вообще-то существовали слуги, на которых время от времени можно было бы переложить родительские обязанности. Зная Энтони, он наверняка принялся бы меня заверять, что настоящий родитель не отойдет от своего чада ни на шаг.       - Наконец-то выдалась минутка, чтобы передохнуть, - улыбнулся Энтони, поманил меня присесть на край постели и повернулся на бок, чтобы лучше видеть мое лицо, - Ну, рассказывай, за что ты так измучил бедного Лайла?       Я мог бы притвориться, что не понял намек в его вопросе, но в последний момент смолчал, понимая, что омега все равно не отступится и выскажет все, что изначально планировал. Несмотря на свое добродушие и мягкость, временами Энтони мог быть упертым и довольно прямолинейным, особенно если дело касалось близких людей. Не знаю, говорили ли в нем прожитые годы или эти черты были присущи его характеру с рождения, но в такие моменты спорить с Энтони было бесполезно.       - Как будто у меня есть выбор, - буркнул я и пожал плечами, искренне надеясь на то, что омега не примется уговаривать меня лечь с Олдвеном в постель. Мелькнувшая было мысль, что лорд Генри Хэйл вполне мог попытаться помочь другу через собственного супруга, вызвала отвращение, но я тут же ее отогнал, справедливо рассудив, что Энтони был слишком умен, чтобы идти на поводу у мужа и пытаться читать мне лекции о том, как должен вести себя примерный супруг.       Энтони в задумчивости погладил меня по локтю. Тепло его прикосновений невольно заставило меня расслабиться. Я сам не замечал, как напрягался, когда тема наших разговоров заходила на значимые темы. Я вдруг почувствовал себя усталым. За прошедший год и я сам, и моя жизнь изменились настолько сильно, что меня не могло это не пугать. И то, что Энтони вдруг решил намекнуть мне на то, что это, вполне возможно, был еще далеко не конец сей тернистой тропы, меня никоим образом не воодушевляло.       - Закари, успокойся, я не собираюсь тебя пытать, - рассмеялся омега, вдруг взъерошив мои волосы и легко обняв за плечи, несмотря на мое возмущенное шипение, - Я просто хочу, чтобы ты подумал о том, что Лайл все же альфа. Весьма неглупый, благородный и терпеливый, но он альфа и не сможет ждать тебя вечно.       - Ждать? - фыркнул я, потирая румяные щеки и вывернувшись из объятий, - Хочешь сказать, что я, будучи презренным омегой и являясь его супругом, должен с радостным воплем побежать в его постель? А если я этого не сделаю, то он рано или поздно притащит в дом деревенский гарем? К черту все, пусть тащит, ежели…       Энтони щелкнул меня по носу и тяжело вздохнул, вынудив меня прервать гневную тираду.       - Я хочу, чтобы ты не совершил ошибок, о которых потом бы пожалел, - серьезно ответил он, - Это не значит, что ты должен срочно бежать и забираться к Лайлу в штаны и тут же рожать детей. Но я не буду отрицать - меня беспокоит то, что ты до сих пор терзаешься тем, что ты омега. Потому что одно дело - смириться и принять свое естество по факту, и совсем другое - открыть в себе то, о чем ты раньше даже не подозревал. Омега для настоящего альфы, Закари, это не только секс и возможность произвести на свет наследника. Это гораздо большее. Я понимаю, что семья, в которой ты вырос, не была настолько дружной, чтобы показать тебе истинное положение вещей. Но, если ты не видишь чего-то, это еще не значит, что этого не существует. Я прошу тебя подумать об этом. И не ради Лайла. Ради тебя самого.       Энтони больше ничего не сказал - его маленький монстр вдруг проснулся и потребовал к себе незамедлительного внимания. Пять минут спустя, глядя на мое хмурящееся от чересчур громких криков лицо, Энтони сжалился и отправил меня в гостиную с просьбой найти Генри. Альфы тихо беседовали о чем-то своем, когда я вынырнул из полумрака холла. Я позволил Олдвену усадить меня в удобное кресло и налить из графина воды, сразу как мы остались наедине. Навалившаяся после разговора с Энтони усталость никак не хотела проходить, а Лайл словно почуял ее, даже предложил не оставаться на ужин и вернуться домой. Я отрицательно помотал головой, такой поступок казался мне крайне невежливым.       Ужин прошел тихо и спокойно. Рядом мирно возились двое непоседливых подростков-альф - их я видел впервые, но сыновья Энтони пришлись мне по душе хотя бы потому, что в течение всей трапезы усердно старались не шуметь. Мы же с Энтони молчали и лениво поглощали еду, засыпая под уютное бормотание альф о каких-то сводах древних законов. Но если Энтони, погруженному в заботу о малыше, это было еще простительно, то я бессовестно клевал носом, поддаваясь наплыву тяжких мыслей. Так и не придя ни к какому решению, я рассеянно гонял по тарелке кусок птицы и размышлял о том, как сильно устал от того бардака, что творился в моей жизни.       Слова Энтони все же задели меня, я не мог этого не признать. Я невольно представил Олдвена в компании другого омеги, и хотя я и не испытал чудовищной ревности и гнева, мне стало неприятно. Лайл был первым альфой, которому я научился доверять. Я не хотел терять это доверие, но возможное наличие любовника в будущем у собственного мужа, неизменно поставило бы крест на нашем едва наладившемся общении. Я бы не стерпел этого. В то же время я понимал, что Олдвен взрослый мужчина, слишком многое повидавший в своей жизни, и он явно заслуживал право на удовлетворение своих физических потребностей, в случае если бы я продолжил ему отказывать.       Энтони был прав. Если я хотел избежать подобного исхода, мне стоило задуматься о том, чтобы в скором времени взять на себя роль омеги. Нет, с тем, что я родился омегой, я все-таки уже почти смирился, но вот с тем, чтобы жить, как омега… Боже, эта безвыходность начинала меня раздражать. Я спрятал лицо в ладонях, заставив Олдвена беспокойно окинуть взглядом мою сгорбившуюся на сидении фигуру - карета неспешно двигалась в ночи, ведомая руками бодрого кучера.       - Все в порядке, Закари? Ты весь вечер витаешь в облаках.       Я покачал головой и позволил Лайлу натянуть на мои плечи свою теплую накидку, что еще больше заставило его нахмуриться, потому что обычно я отнекивался и принимался доказывать ему, что не нуждаюсь в лишней заботе. Однако за тонкими стенами кареты уже разливалась прохладная осень, я действительно чувствовал себя вымотавшимся, поэтому и не стал возражать. Более того, послав к чертям надоедливые мысли, я сам опустил голову на плечо альфы - на секунду мне захотелось вернуться в те дни, когда, будучи вызволенным из плена, я беззаботно отсыпался в руках Олдвена, пока экипаж несся навстречу дому. Тогда я мог ни о чем не думать - сил все равно не было - и просто наслаждался чужой заботой, будущее меня не волновало.       По возвращению домой я надеялся откланяться и лечь спать, но у ворот имения нас ждал неожиданный сюрприз. Чужой экипаж наполовину перегораживал дорогу. Я обернулся на Олдвена, но Лайл тоже с удивлением выглядывал из окна - похоже, альфа никого не приглашал. Управляющий встретил нас на пороге дома и повел в гостиную. Я едва не споткнулся, когда рассмотрел лицо незваного гостя. Пламя камина и свечей вылизывало глубокие морщины на похудевшем и осунувшемся лице. Мне навстречу из кресла поднимался отец.       Лайл поприветствовал его, но я совершенно не вслушивался в их тихий разговор. Последний раз отца мне довелось вскользь увидеть еще до разборок с северянами и нашего отъезда в замок Олдвена, на одном из бальных мероприятий. Я и не мечтал получить от него какую-либо весточку, но то, что он никак не прореагировал на мое похищение, окончательно уверило меня в том, какой бездушной скотиной он оказался. Однако сейчас его сгорбившаяся, осунувшаяся фигура, никак не вязалась с тем образом отупевшего и разжиревшего пьянчуги, что хранился в моих воспоминаниях. Пальцы отца в беспокойстве мяли кожаные перчатки, он был причесан и прилично одет, к тому же порядочно исхудал.       - Я бы хотел поговорить с Закари наедине, если это возможно, - в вежливом голосе отца не прозвучала мольба, но по его блестящим в пламени свечей глазам было заметно, что он искренне расстроится, если Лайл ему откажет. Олдвен повернулся ко мне и перехватил мой взгляд, словно спрашивая, желаю ли я выслушать отца. На самом деле я не хотел его слушать, но любопытство взяло надо мной верх. Я неуверенно кивнул альфе.       - Я вас оставлю, - Олдвен тактично известил о своем уходе и покинул гостиную. Я прищурил глаза, сложил руки на груди и впился взглядом в явно нервничающего гостя. Отец долго молчал, но потом все же взял себя в руки, тяжело вздохнул, сделал глоток воды из стакана, который, видимо, ему принесли слуги, пока он дожидался нашего возвращения, и попросил меня сесть. Я не стал с ним спорить, мне хотелось услышать, что же такого важного он желал мне сообщить, что не постеснялся заявиться в дом альфы, в чьи руки он так скоропалительно меня сдал.       - Я не стану просить у тебя прощения, Закари, потому что я его все равно не заслуживаю и никогда не буду достоин, - начал отец, огорошив меня с разбегу, я даже почувствовал, будто меня окатили ушатом холодной воды, но все же не решился его перебивать, - Я скоро уеду. Далеко на юг. За море. Это опасное плавание и возвращаться сюда я... не намерен. Поэтому я здесь, хочу рассказать тебе свою часть истории, о которой ты никогда не знал. Не подумай, не для того, чтобы заслужить твое прощение, а просто… просто не хочу оставлять эту недосказанность. Поэтому прошу выслушать меня сейчас, хотя ты волен и отказаться. Выбирай.       Я не мог поверить, даже в такой ситуации отец оставался эгоистом. Ставил меня перед нежеланным выбором. Случись это год назад, я бы сразу отказался, еще бы и швырнул ему что-нибудь вслед, но Энтони и Лайл каким-то непонятным мне образом научили меня прежде обдумывать свои поступки. Наверно, я бы пожалел потом, если бы не выслушал отца, именно из-за этой чертовой «недосказанности» между нами. Я злился, но контролировал себя.       - Говори, - рыкнул я, стиснув ладонь в кулак. Похоже, отец удивился, в его глазах мелькнула растерянность. Он явно не ожидал такого поворота событий, но быстро собрался с мыслями. И уже секунду спустя не постеснялся не пощадить ни меня, ни моих чувств.       - Я никогда не любил твоего папу, - вдруг горько прошептал он, виновато опустив голову, я ощутил, как мое сердце больно толкнулось о ребра, - У меня был другой омега. До него. Мы должны были сыграть свадьбу, но… он погиб. Я был безутешен, сломался, не хотел жить. Родители, конечно, желая мне добра, совершили ужасную ошибку. Договорились за моей спиной о браке с твоим папой. Да и время уже поджимало. Я был словно безвольной куклой тогда, меня не интересовало, что происходит в моей жизни.       Отец сделал паузу, внимательно посмотрел на меня, но я молчал. Отчасти из-за того, что сам еще не знал, как мне реагировать. Боль в груди разрасталась. Мне казалось, я слышал удары собственного сердца.       - Твой папа был замечательным человеком, - продолжил отец, - Долгое время, несмотря на брак, он был просто рядом. Как друг. Хотя полюбил меня и не скрывал этого. Он собирал меня по кусочкам, день за днем, пока я не сумел встать на ноги, пока не смог дышать более-менее свободно. Я был благодарен ему, я уважал его и ценил его, но… полюбить так и не смог. Я ни на секунду, даже сейчас, Закари, не забывал о своем первом омеге. И не думаю, что когда-нибудь смогу забыть.       Я чуть склонил голову так, чтобы прядки длинных волос закрыли мое лицо. Мне хотелось плакать, но я кусал до боли губы и держался. Так несправедливо. Слишком несправедливо. А отец, словно назло, все не умолкал.       - Но в какой-то момент наши дружеские отношения все же переросли в нечто большее, природа взяла свое. Тогда появился ты, - отец с силой потер щеку, его рука ужасно дрожала, - Я слабый человек, Закари. Я смотрел на тебя, маленького, и мог думать лишь о том, что бы было, если бы ты был сыном моего первого омеги… Я пытался, но у меня так и не вышло прогнать эти мысли. Мне было больно и горько смотреть на тебя. Для меня ты стал вечным напоминанием того, что могло бы быть, но не сложилось. Я хотел любить тебя, я хотел принять тебя, но я оказался паршивым отцом и ужасным человеком. Твой папа был единственным, что нас связывало, но когда он занемог и покинул нас…       Я вдруг понял, как за минуту мир может перевернуться с ног на голову. Хорошо, что я сидел сейчас, перед глазами все плыло. Мне вдруг остро захотелось, чтобы Олдвен вернулся, может, взял меня за руку и снова посмотрел на меня тем теплым взглядом, от которого у меня в животе отчего-то непроизвольно порхали бабочки.       - Я стал пить, - отец выдавливал из себя слова уже шепотом, - Злился. На себя, на судьбу. Вымещал это на тебе. Мне следовало остановиться, но у меня больше не было рядом опоры, которой являлся твой папа, и я скатился на самое дно, понимая, что поступаю с тобой жестоко, но не в силах себя перебороть. Я не для того желал скорее найти тебе супруга, чтобы выпихнуть тебя из дома, а потому что надеялся, что рядом с другим альфой ты сможешь познать… любовь и настоящую семью. Да, это подло и низко, и я никогда не перестану корить себя за это, но я тебе… этой любви дать не смог.       Я едва дышал.       - С тех пор, как умер мой омега… и прости меня за это, Закари, но любви во мне… не осталось ни капли. Это то, что я хотел тебе сказать.       Наверно, в тот самый момент, когда палач заносил топор над головой виновного, именно такая тишина, которая повисла сейчас в гостиной, сковывала ожидающую толпу. Только в нашем случае последние слова отца словно являлись взмахом этого самого топора, опустившегося на мои плечи. Я слушал, как трещат в камине толстые поленья, и смотрел на свои руки. Отец выглядел не лучше, сидел, уткнувшись лицом в колени. И я внезапно понял, что мне нечего ему сказать.       Злость ушла, ушла боль. Обида? Возможно, я и чувствовал ее, но вряд ли смог бы напрямую обвинить отца. Он стал мне совсем чужим. Хотя нет, всегда был чужим. Будучи несмышленым ребенком, я ластился к нему, но слишком хорошо ощущал фальшь, что в конечном итоге лишь отдалило меня. И я бы не понял его объяснение тогда. Не смог бы понять. Может быть, и год назад бы не понял. Сейчас он ставил крест на прошлом, каялся, несмотря на осознание того, что прощения для него я все равно бы не нашел.       А мне вдруг стало легче. В детстве я часто не понимал, почему отец ведет себя так отстраненно. Какое-то время думал, что он мечтал о наследнике-альфе, хоть папа и старался переубедить меня, что это не так. Отец не любил меня, я всегда это знал. Но теперь я знал еще и причину, и пусть это горькое знание не приносило радость, но где-то внутри окончательно порвалась старая натянутая струна, всегда приносившая боль. Я поднялся с кресла, повернулся к отцу спиной, скользнул пальцами по дорогой обивке.       - Ты решил уехать? - поинтересовался я, стараясь говорить ровно. Все же во мне еще бушевали эмоции.       Он вскочил на ноги. Спиной я ощущал его взгляд и обернулся. Отец смотрел на меня, будто видел в первый раз.       - Да, я… старый знакомый уезжает за море и предложил отправиться с ним. Я никогда не думал о том, чтобы покинуть дом. Да и не мог, пока… Думаю, это пойдет мне на пользу, - заключил отец, а потом внезапно добавил, - Ты изменился, Закари.       Я не стал этого отрицать. Промолчал. Тишина снова нависла над нами, и отец торопливо подхватил с кресла свой плащ. Да и о чем было говорить двум совершенно чужим людям? Нас связывали кровные узы, но я бы, случись такое, даже нашего пожилого управляющего смог бы признать своим отцом, а этого сломленного жизнью человека - точно нет. Я проводил его до кареты как порядочный хозяин, тем более что Олдвен не норовил появиться из-за угла. По пути отец зачем-то сообщил мне, что завещал все имущество и земли в мое пользование - оказывается, у Лайла хранились все бумаги, и он должен был рассказать мне об этом после смерти отца. Я рассеянно кивнул и ответил, что не стоило. Мне было все равно, хотя при мысли, что я в любое время мог спокойно вернуться в особняк, побродить по землям и дому, где прошло мое детство, и навестить могилу папы, в груди чуть потеплело.       Уже у самой кареты отец остановился и выпрямил плечи. Я встретил его взгляд.       - Закари, скажи, лорд Олдвен, он… еще тогда показался мне надежным человеком, но все же…? - нерешительно произнес отец, так и не договорив, понимая, что не имел никаких прав интересоваться моей жизнью. Я мог бы соврать ему. Это была бы моя маленькая месть, о которой бы никто не узнал. Отец, очевидно, не любил меня, но мучился совестью за то, что не смог стать мне настоящим родителем. И он бы продолжил мучиться этой совестью, не получив ни толики успокоения, если бы думал, что оставил меня в руках неласкового супруга.       Я мог бы соврать ему. Но я не стал.       - Достойней альфы… и быть не может, - если бы я не был так вымотан прошедшим днем и разговором, я бы наверно устыдился собственных слов. Отец даже чуть улыбнулся, наверняка, вспоминая мои пламенные заявления о том, что все альфы на свете тупые и самодовольные создания. Он забрался в карету, закрыл за собой дверцу, но выглянул из окошка.       - Будь счастлив, Закари.       Не знаю, зачем я так долго стоял у ворот и наблюдал за тем, как карета отца исчезала в ночной мгле. Мне казалось, будто вместе с ней я отпускал огромную часть себя. Я ощутил себя потерянным, на место тяжести и облегчению пришла пустота. Папу отняла болезнь, отец и вовсе не любил меня, Энтони заботился обо мне, но его дружеская забота, изначально основанная на его доброте, не могла заполнить эту внезапно ставшую ощутимой брешь.       Я бродил по дому, натыкался на слуг, отказывался от ужина и чая, не замечая времени. Я и сам не понял, как поднялся на третий этаж и остановился перед дверью комнат Олдвена. Еще час назад я бы посмеялся над собой, но сейчас толкнул дверь, не утрудившись постучаться. Альфа сидел на кровати в мятой, домашней рубашке, читал какую-то скучную историческую книжку, держа ее в одной руке, а в другой сжимал кружку чая, и очень удивился, узрев меня на пороге. Я подошел к краю его постели и замер.       - Что-то случилось?       - Олдвен… - я в волнении мял губы, потом решительно принялся расстегивать пальто, которое так и не снял по приезду домой, - Ты же хочешь меня? Ну, как омегу? Я подумал, почему бы и нет…       Книга рухнула на пол. Олдвен, дернувшись, случайно плеснул чая на расстеленный плед, быстро отставил кружку на окно и вскочил с постели, хватая меня за руки и мешая мне заняться пуговицами на рубашке. В гости к Хэйлам я не выряжался, на мне была довольно простая одежда. Теплые ладони тут же согрели мои пальцы, Лайл притянул меня к себе, а потом и вовсе обнял, высвободив одну руку.       - Что за глупости ты говоришь? - вздохнул он, зачем-то прижимаясь носом к моей макушке. Я почувствовал, как у меня дрогнули губы.       - Разве нет? - переспросил я. Почему мне вдруг захотелось расплакаться?       - Не пойми меня неправильно, - Лайл рыкнул в ответ, склонился к моему уху и прошептал, - Я до дрожи в коленях тебя хочу, но ты же… Что произошло? Что тебе сказал отец?       - Ничего, - хрипло ответил я, сгорбил напряженные плечи и уткнулся в грудь Лайла, вцепившись в него так, словно от этого зависела моя жизнь, - Ничего.       Альфа не стал меня пытать, но само его присутствие вскоре меня успокоило. Его запах, его осторожные, ласковые прикосновения, его тихий, но уверенный голос. Я не запомнил, о чем он говорил, просто рассказывал что-то, видимо, пытаясь меня отвлечь, и это помогло. Я отобрал у него чай, выпил половину кружки, устроился на его плече, да так и уснул. А утром Лайл, даже не дав мне привести себя в порядок и переодеться, выгнал меня на задний двор и целый час гонял по нему с мечом.       Тренировка выбила из меня всю дурь. Я вмиг забыл о вчерашнем дне, слишком поглощенный разгаром ненастоящего боя. Чаще во время тренировок Олдвен просто стоял на месте, отражая мои выпады, наблюдая за тем, как я двигался и держал меч, чтобы впоследствии надавать мне дельных советов. Но сегодня он подражал мне, делая упор на скорость, а не на силу удара. Мы кружили по двору, перескакивая попадавшиеся под ногами коварные препятствия. Лезвия мечей, соприкасаясь, высекали искры. Лайл легко уходил из-под направленных на него атак, сам чаще оставался в защите, но когда решался сделать выпад, то заранее меня предупреждал. Он всегда так делал, считая это честным. Первые минуты меня это раздражало, но уже полчаса спустя усталость и азарт боя глушили все посторонние мысли.       Мы уже не впервые устраивали подобные поединки после возвращения в имение, но каждый раз слуги таращились на нас обоих, словно видели диковинное чудище. Омежки, возбужденно переговариваясь, высовывались из окон, чтобы понаблюдать за тренировкой, и даже управляющий не всегда мог их разогнать. Я спиной ощущал чужие восхищенные взгляды, но меня это не волновало. В пылу боя для меня существовал лишь Олдвен. То, как его ладонь сжимала рукоятку меча. Как перекатывались мышцы под его разгоряченной кожей, если он сбрасывал рубашку. Как ветер трепал кончики его пепельных волос. Как окутывали меня теплом его внимательный взгляд и улыбка, когда он замирал, чтобы вытереть локтем выступивший на лбу пот.       Я сам не понял, какого черта произошло. Мгновение назад я наслаждался боем, а теперь стоял в чужих объятиях. Когда я успел выронить меч? Когда Лайл успел прижать меня к себе так близко? Он целовал меня. Скользил губами по моим губам, прикрыв глаза. Неужели я настолько отвлекся, выпал из реальности, пока думал об альфе? А он воспользовался моментом? Или что-то уловил в моих глазах?       Осознание происходящего вдруг накрыло меня с головой. Черт подери, Олдвен целовал меня! Нагло запустил одну руку в мои растрепанные волосы, второй придерживал меня за бедро, словно оставлял за мной выбор, вырываться мне или же нет. А меня будто парализовало. Я мог отступить, но не отступал. Уперся ладонями в его грудь, смутившись тому, что на нем распахнута рубашка, но не оттолкнул.       Мне не было противно. Запах альфы впервые будоражил. Сочетание неуловимой властности, но в то же время осторожности - Лайл не стремился углубить поцелуй - на самом деле кружило голову. Мир вокруг исчезал, плавился. Я совершенно растерялся, только чувствовал, как страшно жжет щеки. Наверно, мое лицо сейчас ничем не отличалось по цвету от моих волос. Почему я позволял ему делать это? Почему от прикосновения его руки к бедру бежали мурашки? Почему мое сердце готово было выпрыгнуть из груди?       Я ведь не мог… не мог же…?       Лайл судорожно вздохнул, наконец, оторвался от меня. Я так и не ответил ему на поцелуй. Я вообще не успел ничего сделать, ни оттолкнуть, ни ответить. Я смотрел на него, будто доселе его не видел, и неверяще дотронулся до собственных губ. По сути, ничего не изменилось ведь. Он просто меня поцеловал. Но внутри меня словно бушевал пожар, и какими окажутся его последствия, я еще не знал. А Олдвен лишь виновато улыбнулся, извинился - как будто мне от его извинений легче должно было стать - и предложил отправиться завтракать.       Стыд я ощутил лишь когда услышал глупое хихиканье омежек, накрывавших в гостиной завтрак. Черт подери, ну конечно, за нами наблюдала едва ли не вся прислуга, обитающая в имении, и теперь непременно начнут судачить о том, что я превратился в покладистого муженька. Я подумывал наорать на чересчур говорливых служек, но сдержался. Это лишь прибавило бы глупых слухов. Я успел умыться и переодеться и вошел в гостиную одновременно с Олдвеном.       Он вел себя как обычно, словно ничего не случилось, рассказывал о делах и дипломатических новостях с границ, и я молчаливо ковырял завтрак, гадая, что творится в его голове. Какого черта он вдруг сделал это? Так долго сдерживался, чтобы вот так вот запросто переступить черту и низвергнуть меня в пучину беспокойных мыслей? Я совершенно не мог перестать вспоминать о его поступке. К концу завтрака я просто сорвался, внезапно представив, во что бы превратился поцелуй, если бы я подался навстречу Лайлу. Я отшвырнул от себя пустую чашку, чувствуя, как щеки снова заливаются краской, и накрыл дрогнувшие губы пальцами.       Олдвен вздрогнул, поднял на меня растерянный взгляд, и я рванулся из-за стола, не в силах больше выносить его присутствие. Я позорно хотел сбежать. Уже в проеме двери альфа поймал меня за локоть, но я отшатнулся от него так, что он не стал меня удерживать. Я хотел побыть один. В своих комнатах глупо зарылся под одеяло и накрыл полыхающее лицо подушкой. Так и не спустился ни к обеду, ни к ужину. Джереми пришлось таскать еду на подносах ко мне наверх. И эта понятливая улыбка омеги, которую он отчаянно пытался сдержать, несказанно меня раздражала.       Три дня спустя, когда я уже было решил, что прятаться и дальше от собственного супруга нецелесообразно, чертов Олдвен меня опередил и сам поднялся наверх. Мне показалось, что он хотел еще раз извиниться, но быстро заметил, что за любое упоминание того ужасного утра я был готов всерьез треснуть его по голове. Так что вместо извинений он подарил мне коня. Я сперва ушам своим не поверил. Но снаружи действительно нас ждал конюх, держа под узцы великолепного вороного жеребца.       Лайл не мог согнать меня с него добрую половину дня и всю следующую неделю. Я вдоволь объездил красивую аллею, вынудил Олдвена показать мне местные лесные красоты и, хотя и замерзал до основания косточек к моменту нашего возвращения в дом, потому что погода снаружи стояла по-осеннему холодная, был доволен, как обожравшийся сметаны кот. Альфа только улыбался, но иногда отводил глаза, словно вспоминал о чем-то горьком, и в такие моменты я не знал, куда себя деть. Наверно, Энтони был прав. Я и правда мучил его.       Теперь мы нечасто выезжали на балы, но вечно отказываться от приглашений, особенно если они исходили от наиболее влиятельных лиц королевства, было, по меньшей мере, некрасиво. Я даже намекнул Олдвену на то, что пора бы и ему устроить прием в одном из своих поместий, чтобы нас ненароком не окрестили угрюмыми затворниками. Лайл так забавно рыкнул и поморщился, что я, совершенно забывшись, залился смехом. А потом поспешно выбежал из гостиной, потому что Олдвен, словно завороженный, снова смотрел на мои губы. Чуть позже он ответил, что подумывает организовать прием весной.       Зима выдалась холодной и ветреной, но заваливать дороги глубокими сугробами не спешила. Карета спокойно колесила навстречу чужим угодьям. Я снял перчатки и подышал на свои пальцы. Мороз стоял такой, что пришлось одеваться в теплые меха. Лайл уже укрыл меня своей накидкой, но руки все равно мерзли. Я надеялся быстрее добраться до места назначения и бросал из оконца сочувственные взгляды на запряженных лошадей. Ни мне, ни Лайлу, ни уж точно бедным животным не хотелось покидать уютный, протопленный дом, но слишком уж часто в последнее время мы отнекивались от всевозможных приглашений, поэтому в последний момент все-таки решились посетить радушных соседей.       Бал оказался скучным. Я давил зевоту и всячески пытался не уснуть, позволяя Олдвену кружить меня в медленных танцах. Даже на ногу ему пару раз наступил, но альфа лишь тихо смеялся и не журил меня, будто чувствовал, что меня сразу же сморит сон, едва я переступлю порог дома. Удручало и то, что Хэйл явился на бал один, без сопровождения мужа. По словам тяжело вздохнувшего Генри, Энтони решительно отмахнулся от поездки, заявив, что не оставит свое маленькое чудо ради какого-то напыщенного и бессмысленного торжества. И это несмотря на то, что чудо росло здоровым и крепеньким уже в течение полугода.       Я лениво оглядывал собравшихся гостей и никак не мог понять, что же раньше привлекало меня во всех этих сборищах. Ради чего я выряжался словно павлин? Ради чего я ввязывался в словесные перепалки? Почему мне было так важно во всем доказать свое превосходство? Я ведь выставил себя в таком свете, что даже сейчас, больше года спустя, люди все еще оборачивались мне вслед, ожидая новой эксцентричной выходки. Все еще с удивлением косились на мои дорогие, но уже не настолько броские наряды. Кто-то даже ехидно шептался за спиной, что Олдвен сумел-таки меня приструнить, но эти нелепые шепотки вызывали во мне лишь усмешку. Если бы они знали… Если бы они только понимали, что Лайл сделал для меня… и до сих пор продолжал делать.       Наверно, я ни капли не заслуживал такого хорошего обращения. С самого начала я не только не уважал альфу, но и дерзил ему, перечил, бил по его гордости, выставлял его в плохом свете, наживал ему одни проблемы, а он все это время терпел и терпел, и терпел, и заботился обо мне, ничего не прося взамен. Простил мне то, что другой вряд ли смог бы простить. И после всего этого он еще хотел меня. Меня. Дурного мальчишку с дурным прошлым, который и сейчас понятия не имеет о том, как быть настоящим омегой. Как заботиться о своей паре. Мальчишку, который дрожит от страха при одном упоминании о супружестве и детях.       В раздражении плеснув себе вина в бокал, я склонился над столом, тяжело опираясь руками о край. Я был прав, когда считал себя жалким омегой. Я и правда был жалок. Но не потому что родился омегой, а потому что каким-то образом превратился в одно из тех отвратительных светских чудовищ, которых всегда ненавидел. И ведь был так слеп. Сколько бы еще это продолжалось, если бы судьба не распорядилась иначе, если бы я не был вынужден прочувствовать свою беспомощность на полную катушку?       Я обернулся на Лайла. Они с Генри и группой других альф уже десять минут что-то живо обсуждали, собравшись вокруг хозяина торжества. Олдвен, заметив, что я на него смотрю, чуть склонил голову и улыбнулся мне, а я вдруг растерялся. Мысли разлетелись словно крупинки внезапно разрушенного песочного замка. Все вдруг стало неважным, в эту секунду существовали лишь я и теплая улыбка альфы, из-за которой мое сердце стало пропускать удары. Я отвел глаза и поправил ворот рубашки, пряча вернувшиеся вкупе со смущением яркие воспоминания о поцелуе.       Я даже не сразу услышал, что ко мне обращается подошедший слуга. Может, если бы в тот момент я не терзался просыпавшимися во мне незнакомыми чувствами, я бы и заподозрил неладное. Но в ответ на сообщение омеги, что меня ждут в холле для важного разговора, я лишь рассеянно ему кивнул и направился к выходу из зала. Мало ли кто хотел меня видеть? Омежки, возжелавшие выяснить, почему я перестал плеваться в их сторону ядом? Отец, еще не успевший сесть на корабль? Или одна из жертв моего былого злословия наконец-то решилась высказать мне свои претензии лицом к лицу?       Зажженные факелы едва освещали просторный холл, по которому бродили сквозняки. За высокими окнами с разноцветными витражами плясала метель. Уже стемнело. Мраморные колонны бросали глубокие тени на пол, слепленный из мозаики камней. Эхо веселья и льющейся музыки прокатилось по пустому пространству, но стихло, как только за мной затворилась дверь. В холле было безлюдно, вероятно, слуги пользовались другим проходом, соединявшим бальный зал и кухни.       Я не ожидал увидеть, что мне навстречу из-за ближайшей колонны выйдет лорд Льюис собственной персоной. Я почти забыл о нем, о его существовании. Былая ненависть попыталась заполнить меня, но уже секунду спустя мне удалось рассмотреть альфу ближе. Он совсем не походил на себя самого. Сутулые плечи, бледное осунувшееся лицо, спутанные волосы, кривящиеся губы, нервно дергающееся веко. Мятая одежда висела на нем будто бы мешком. Но больше всего меня напрягло то, что в руке Льюис крепко сжимал обнаженный меч.       - Что тебе нужно? - я начал разговор первым, стараясь не поддаваться внезапно подкравшемуся страху, но все же чуть отступил назад. От Льюиса волнами исходила агрессия. Я начал понимать, что сглупил, выйдя в холл без Лайла. Льюис отнюдь не за разговорами сюда пришел, в его глазах полыхало безумство загнанного в угол зверя.       - Ты, - прошипел Льюис, - Ты сговорился с ним, ничтожество! Думаешь, я не знаю, кто помог этой толстой твари доставить ко мне это письмо? Это должен быть ты, больше некому, жалкая тварь! Сидел бы лучше дома, в объятиях своего тупого муженька, и не лез бы в те дела, что тебя не касаются! Но ты заплатишь мне за это, дрянь… прямо сейчас!       Если бы не Олдвен, если бы не те рефлексы, что он вбивал в меня всю прошлую зиму, Льюис сейчас бы с успехом распорол мое брюхо. Однако мое тело рванулось в сторону раньше, чем я успел сообразить, что моя жизнь висит на волоске. Я совершенно не понимал, о чем говорил Льюис, но времени раздумывать над его словами у меня не оставалось. Как хорошо, что я так полюбил свой меч, что при любой прогулке напрочь отказывался расставаться с ним.       Я выхватил клинок из ножен и парировал встречный удар. На секунду в глазах альфы мелькнуло удивление, но он лишь разозлился еще больше и, зарычав, рванулся вперед так быстро, что вынудил меня отступать. Льюис дрался хуже Лайла, я видел это, но его запал и сила не оставляли мне ни единого шанса на атаку. Я мог только отбиваться и ускользать, встречал его выпады мечом, когда не оставалось иного выбора. Все, что я мог сделать - это тянуть время в надежде, что Олдвен заметит мое отсутствие.       По спине градом катился пот. Руки уже дрожали. Дыхание вырывалось хрипами. Слишком долго стоял звон клинков в ушах. Осознание того, что я сейчас дерусь за свою жизнь, что это вовсе не ненастоящий поединок, страшно выматывало. Вкупе с усталостью я стал совершать ошибки, и лишь чудом мне удалось избежать смертельного удара - в последний момент я скользнул за одну из колонн, послужившую мне каменным щитом. Но секундная заминка не остановила альфу. Его искаженное яростью лицо внезапно оказалось слишком близко.       Я упустил из внимания его рывок, пытаясь сохранить равновесие после вынужденного отступления, и уже совсем не успевал поднять казавшийся теперь чересчур тяжелым меч. Я понимал, что это конец, но даже испугаться не успел. Просто видел, как острие меча, на котором сверкали пламенные блики огня трепещущих факелов, несется навстречу моей груди. Нет, страшно не было, но затопившая сознание горечь на мгновение кольнула сердце.       Ради чего я жил? Кто-то вспомнит обо мне? Что останется, когда меня не станет?       …Лайл тоже думал об этом, когда выходил на поле боя?       Чья-то ладонь до боли впилась в мое плечо и резко отшвырнула меня в сторону. Я приземлился на холодный камень, закашлялся, пытаясь выровнять дыхание. В глазах стояла мутная пелена, волосы липли к щекам, я прищурился, желая прийти в себя и понять, что происходит. Кто-то присел рядом, дотронулся до моих плеч, потрогал лоб и тут же облегченно вздохнул. Так драматично вздыхать умел только Генри Хэйл, и я невольно расслабился. Все в порядке, видимо, меня хватились вовремя. Я снова был спасен.       - Ты ведь понимаешь, Льюис, что это означает? - холодный голос Олдвена дрожал от еле сдерживаемой ярости, - Ты напал на моего омегу без причины. И даже если бы эта причина существовала, ты не имел права предъявлять претензии ему напрямую. Но ты поднял на Закари меч, вместо того, чтобы просить о поединке со мной. Ты готов ответить за последствия своего выбора?       Льюис вдруг громко рассмеялся, но в этом жутком хохоте не чувствовалось веселья. Это был смех человека, готового к смерти. Хэйл накрыл мои глаза ладонью и как-то грустно шепнул:       - Не надо, не смотри.       Однако я быстро отнял его руку от лица. Альфа нахмурился, но не стал спорить. Возможно, думал, что, побыв в плену у северян, я уже имел несчастье видеть смерть. Так оно и было, но тогда я был слишком измотан, чтобы всерьез воспринимать творившуюся вокруг кровавую бойню. С того дня я запомнил лишь запах влажной земли, пронизывающий тело холод и желудок, который сводило от голода. Да, я видел мертвые тела, но все это казалось таким далеким, словно совершенно меня не касалось.       - …плевать! - огрызнулся Льюис, поднял меч и шагнул вперед.       Все закончилось, не успев начаться. Льюис был быстр, в свой бросок вложил немало сил, но Олдвен оказался быстрее. Ему хватило лишь полушага в сторону, чтобы противник промахнулся, и лезвие меча ответным выпадом вонзилось прямо в брюхо Льюиса. На лице Лайла не было ни капли сомнения, когда он вогнал меч еще глубже - так, что его окровавленное лезвие вынырнуло со спины. Льюис захрипел, с его губ, пузырясь, хлынули струйки крови. Лайл, не вынимая меч, осторожно опустил его тело на пол, позволяя кровавой луже растечься поверх красивой мозаики.       Генри Хэйл успокаивающе поглаживал меня по плечам и что-то тихо говорил. О том, что все в порядке. Что он свидетель. Что Лайлу ничего не будет. Что Льюис получил по заслугам. Что, напав на меня, он поступил подло, в обход всех существующих правил. Что я молодец, так долго продержался. Что Лайл точно спятил от любви ко мне, если научил меня держать меч в руках. Что все же не стоило мне смотреть на эту жуткую расправу. Что, если я хочу, то после разборок со стражей, которых, увы, не избежать, можно отправиться к Энтони, он был бы рад меня видеть.       Но я слушал Генри в пол-уха и наблюдал за тем, как Олдвен, выпрямившись, смотрит на свои окровавленные ладони. Сжимает и разжимает пальцы, словно не веря в то, что снова только что отнял жизнь. А потом он повернулся в мою сторону, и мое сердце вдруг замерло, когда я увидел в его глазах боль. Да, он ни секунды не сомневался в том, чтобы убить моего обидчика, но как жить дальше с таким поступком и спокойно спать по ночам? Война для Лайла должна была остаться навсегда там, на северных границах. В эту секунду я ощутил, что понимал альфу, как никогда прежде. Понимал и то, что он не хотел, чтобы я видел его таким. Не ведающим жалости палачом.       Быстрые шаги вереницей эха загремели под сводами высокого потолка. Лайл уходил, желал исчезнуть в полумраке длинного холла, убежать, спрятаться. В отвращении вытирал руки о край выглядывающей из-под пиджака рубашки. Возможно, он просто хотел позвать стражу, но я чувствовал иначе. Генри не стал меня удерживать, когда я рванулся за ним. Просто с разбегу обнял его, уткнулся носом в широкую спину, заставив его остановиться. И мне было все равно, что Генри смотрел на нас, что из-за стыда я ощущал себя глупым мальчишкой, что от волнения дрожали непослушные пальцы, цепляющиеся за одежду Лайла. Я безумно боялся, что этот хрупкий момент может навсегда изменить отношения между нами. Вот только в какую сторону - решать было мне.       - Отпусти, Закари… - шепнул Лайл таким надломленным голосом, что мне захотелось его встряхнуть, - …я отвратителен.       Он бы не поверил мне. Что бы я ни сказал, слов было бы недостаточно. Если бы я еще умел говорить эти слова. Но как доказать этому глупому альфе, что все хорошо? Что он не противен мне, что он спас мне жизнь, что он самый лучший на свете - именно такой, какой он есть - с его горьким прошлым, с его теплыми улыбками и баснословным терпением? И другого мне… альфу, супруга, друга, наставника, спутника - не нужно. Не нужно.       Все вдруг встало на свои места. Опустившееся на меня неземное спокойствие приятно отрезвляло. Я знал, что нужно делать. Медленно разжал объятия, но уйти Лайлу не дал, потянул его за ткань пиджака, заставив полуобернуться. Даже пальцы перестали дрожать, пока я расстегивал ворот своей черной рубашки. Я улыбнулся - никогда бы не подумал, что сам буду просить об этом. Хотя думал ли я вообще о будущем раньше? Наверно, нет, я всегда был полный идиот.       - Поставь мне метку.       Где-то позади закашлялся бедняга Хэйл, растерянно пролепетал, что вернется через несколько минут, когда найдет стражу. Я мог понять его реакцию, прекрасно зная о том, что на шее Энтони метки не было. Закон запрещал метить омег без их согласия, поскольку метка давала альфе безграничную власть над партнером - омеги не могли ослушаться приказа и превращались в послушных кукол, если так желал муж. К тому же, снять или заменить метку было невозможно.       Наличие метки означало, что ты навсегда принадлежишь супругу, и после его смерти тоже. Чаще, даже в счастливых семьях, альфы перестраховывались и избегали этой процедуры, несмотря на то, что омеги выражали согласие. Потому что, улучив момент, когда супруг находится вдали, омега мог обратиться в королевский совет и заявить о том, что получил метку против своей воли. В таком случае с обидчиком-альфой не церемонились - лишали его титула, звания, ссылали за море, а все его земли переходили во владение к пострадавшему омеге. Без разбирательств. В прошлом такие инциденты случались, и не раз, причем иногда причиной этому служила вовсе не деспотичность альф, а коварство омег. Поэтому почти никто и никогда среди знати не видел настоящих меток.       Лайл смотрел на меня так, будто я сошел с ума. Он схватил меня за плечи, но не мог вымолвить ни слова. То, что я предложил ему поставить мне метку, говорило обо всем, чего я не мог сказать на словах. Лайл вдруг судорожно выдохнул и крепко прижал меня к себе, потерся носом о мою шею, поцеловал меня за ухом, я даже зажмурился, но никакой боли не ощутил. Альфа отстранился, улыбаясь, и стал молча перебирать прядки моих растрепавшихся волос.       - Олдвен, ты не понял? - в раздражении я шлепнул по его надоедливой ладони, гладившей меня по щеке, - Я хочу твою метку. Прямо сейчас.       Я почувствовал, как закипаю. Я предложил альфе чуть ли не свою душу на блюдечке с каемочкой, но Лайл по-прежнему молчал, только улыбался так, что в моем животе снова порхали эти проклятые бабочки.       - Лайл! - зашипел я, но был вынужден присмиреть, когда он склонился ко мне и лбом прижался к моему лбу.       - Тише, успокойся, - в голосе Олдвена больше не было горечи, боли, волнения, только умиротворение, - Я сделаю это, если ты хочешь. Но не сейчас. Мне кажется, что это не очень подходящее место. Но спасибо, Закари.       Альфа снова прижал меня к себе, и я замер, расслабляясь в его руках. Эхо чужих шагов приближалось. Генри вел за собой взволнованных хозяев замка вкупе с вереницей стражников и парочкой бледных слуг. Усталость давила на плечи, но, несмотря на предстоящий допрос, я ощутил, что все наконец-то закончилось. Я не был уверен даже в том, что хотел знать, какого черта Льюис внезапно слетел с катушек и набросился на меня. Больше всего на свете сейчас я желал оказаться дома. Вместе с Лайлом.       Однако домой мы вернулись нескоро. Пришлось ждать прибытия королевских инспекторов, вопросы которых сыпались градом. Их вздернутые в удивлении брови в ответ на мой рассказ о том, что я некоторое время противостоял Льюису в поединке на мечах, едва не заставили меня снова схватиться за ножны, но Олдвен вовремя меня удержал. Впрочем, после того, как на выходе из замка был случайно пойман личный служка Льюиса, никто даже косо не смел взглянуть ни в мою сторону, ни в сторону Олдвена.       Трясясь от страха, омежка рассказал, что его милорд последние три месяца был сам не свой, после того как неизвестный гонец с севера оставил для него письмо. О чем в том письме говорилось, никто из слуг не знал, но многие видели, как милорд Льюис постоянно доставал его из кармана, перечитывал и прятал обратно. Потом шел и напивался, избивал слуг и нервно озирался по сторонам, будто ждал чего-то плохого.       Тело Льюиса обыскали. Я не особо хотел за этим наблюдать, но ввиду моего участия в произошедшем убийстве, выбора у меня не оставалось. Олдвен придерживал меня за бедро, а я устало опирался на его плечо, мечтая оказаться в собственной постели. Генри невозмутимо допивал чай, любезно предоставленный слугами - он еще вечером послал экипаж домой, чтобы уведомить Энтони о случившемся и о том, что вернется не сразу. За разноцветными витражами все еще вихрилась метель, но уже рассвело.       Письмо и правда лежало в кармане залитых кровью брюк. Инспектора, нахмурившись, досконально его изучили, затем передали для ознакомления Олдвену. Лайл раскрыл скомканный, мятый листок, чуть опустил руку - так, чтобы я тоже мог прочитать наполовину стертые, неровные строки, накарябанные явно дрожащей рукой. Я ощутил, как боль свертывается в груди, рвется наружу бессмысленными слезами.       «Зачем ты так со мной, любимый? … Но даже если ты не любил меня, как можно было убить наше дитя? … Я не понимаю, я не могу спать, не могу… Зачем он спас меня? Зачем теперь жить, я все тебе отдавал, мой… Не хочу, не хочу, не хочу… за что…»       Я не стал читать дальше, вывернулся из теплых объятий, отошел к окну, слепленному из витражей. Лайл и Генри принялись объяснять что-то инспекторам, мне было все равно. Мне требовалась минутка, чтобы собраться с мыслями, чтобы подавить навалившийся на меня хаос эмоций. К счастью ли или же нет, Вебер Льюис был жив. Я вспомнил, что альфы упоминали о том, что его тело так и не нашли. Значит, его и правда кто-то выходил после изнасилования… Очевидно, кто-то из северян. Скорее всего, Вебер в отчаянии прислал Льюису это письмо, а альфа… поняв, что омега жив и знает о его поступке, просто рехнулся, решив, что Вебер обязательно вернется, чтобы устроить правосудие.       Но я весьма сомневался в том, что Вебер когда-нибудь вернется. То, что с ним случилось, и его слепая любовь к мужу, которая все еще чувствовалась в строках этого глупого письма, никогда бы не заставили его пересечь границу королевства вновь. Льюису было нечего опасаться, но он получил именно то, чего заслуживал. А еще он подумал, что доставке этого письма поспособствовал именно я. И все, вероятно, из-за того, что тогда на балу я накинулся на него с обвинениями. И если бы не Лайл - и тогда, и сейчас - я мог бы быть уже мертв.       Я уже автоматически отвечал на оставшиеся вопросы, но с момента обнаружения письма надолго нас не задержали. Ноги увязали в снегу, пока мы с Лайлом добирались до кареты, и я не падал лишь потому, что альфа держал меня под руку. Я слишком устал, задремал сразу же, как в салоне Олдвен прижал меня к себе. Путь домой растянулся. За ночь метель навалила глубоких сугробов, затрудняя карете движение. Я пригрелся под меховой накидкой, слушал дыхание альфы и молчал, не желая ни о чем думать. Было уютно.       Солнце садилось за горизонт, украшая белоснежную пелену аллеи, ведущей к дому, золотыми блестками. Морозный воздух бодрил, вытесняя усталость, но больше всего мне хотелось принять ванну и упасть в свою теплую, мягкую постель. Второй части моего скромного плана, увы, было не суждено сбыться - это я понял сразу же, как увидел виноватое лицо управляющего, встретившего нас у ворот. Пожилой альфа, извиняясь, сообщил, что в одной из моих комнат из-за жуткой метели разбилось стекло и, хотя его уже заменили, комнаты еще не успели достаточно прогреться.       Я пожал плечами и обернулся на Лайла. Его взгляд упал на мои губы, словно предупреждая, но в этот раз я не собирался сбегать. Просто чувствовал, что, что бы ни случилось, все будет хорошо - он обязательно позаботится обо мне. Собственная уверенность в этом немного пугала. Я с наслаждением принял ванну, мы поужинали в полнейшей тишине, и я поймал себя на том, что украдкой улыбался, наблюдая за тем, как альфа приглаживал мокрые прядки волос, норовившие превратиться в завитушки.       Когда я поднялся в его спальню, Лайл уже устроился в кресле у зажженного камина, отгородившись от меня раскрытой книгой. Я удобно устроился на постели, взбил подушку и затих, вслушиваясь в редкий шорох страниц. Надо признать, своим поведением Олдвен иногда сводил меня с ума. Я не понимал, какого черта он застрял в этом своем кресле, если у него под носом был весь такой прекрасный я, давший согласие на метку? И то, что я сам едва осознавал, на что подсознательно напрашивался, меня отнюдь не успокаивало. Проглотив обиду, я повернулся на бок и вскоре задремал - тяжелая ночь и день давали о себе знать.       Из объятий сна меня вырвали осторожные прикосновения. За окном вновь завывала метель, камин почти потух, погружая спальню в ночной мрак. Очевидно, Лайл только сейчас решил лечь в постель - он устраивался за моей спиной, скользнул ладонью по моему бедру, скрытому под тонкой тканью халата и нерешительно обнял меня за живот, уткнувшись носом в мои распущенные прядки волос. Я придвинулся к нему чуть ближе, тепло его тела завораживало, несмотря на разделявшую нас одежду.       - Не спишь? - пробормотал Лайл, я отрицательно качнул головой, и альфа в волнении оторвался от подушки, видимо, в темноте пытаясь рассмотреть мое лицо, - Скажи, если тебя это беспокоит, я отодвинусь.       - Олдвен… ты дурак, - беззлобно фыркнул я, и Лайл внезапно усмехнулся, опустив губы на сгиб моей шеи, отчего стайка мурашек побежала по телу. До одури медленно он прошелся дорожкой поцелуев вверх по обнаженной коже и зашептал в мое ухо:       - Думаешь, только омеги боятся близости? - рука Лайла неспешно разобралась с завязками моего тонкого ночного одеяния и ласково погладила живот, заставив меня вздрогнуть, но альфа вдруг произнес уже серьезней, - Я безумно боюсь, Закари. Обидеть тебя, оттолкнуть. Разрушить то, что пытался выстроить все эти полтора года. Думаешь, мне не страшно? Мне почти сорок, у меня были омеги, но я никогда не планировал заводить семью. Я вообще не думал, что вернусь живым с этой войны. И ты еще так молод… как мне не бояться?       С каждым произнесенным словом я ощущал, что мое сердце стучит все громче, норовит выпрыгнуть из груди. Это чувство - всепоглощающей горечи и всепоглощающего тепла - оно было незнакомо мне, но словно затапливало меня изнутри, вынуждая выгнуть спину, полуобернуться и подставить губы под поцелуи Лайла. Он был так близко, это кружило голову, я впервые целовался, наверно, отвечал неуклюже, но быстро подхватывал неведанную мне игру. Прикусывал его губы, впускал его язык, задыхаясь от вороха незнакомых ощущений.       - Лайл… Лайл, все в порядке, - не поддаваясь клокочущему смущению, выдохнул я, когда он оторвался, чтобы дать мне глотнуть воздуха, - С тобой мне не страшно, правда.       - Закари… - от ноток хриплого голоса мужчины по бедрам пробежала волна нестерпимого жара. Но Лайл не торопился, долго водил ладонью по моему животу и груди, вероятно, давая мне время привыкнуть к новым прикосновениям. Когда он пальцами задевал мои соски, я едва не сгорал от стыда, но даже и не думал выворачиваться из крепких объятий. Было слишком хорошо. И почему я всегда представлял, будто поголовно все альфы ведут себя в постели также, как северяне обошлись с Вебером Льюисом?       Лайл явно не собирался заставлять меня делать то, что могло бы меня отпугнуть. Он весь насторожился, когда я непроизвольно дернулся, ощутив, что его ладонь спускается ниже по моему бедру, задрав ткань халата. Но я вовсе не планировал сбегать, просто не ожидал, что такая незначительная ласка способна добавить глоток в чашу моего возбуждения. Лайл протиснул колено между моих ног, прижался к моей спине настолько тесно, что я смог почувствовать его желание. Он замер, продолжая неспешно водить руками по моему телу и целовать меня за ухом. Наверно, это был последний рубеж, когда я еще мог отступить.       Альфа отстранился, сел на постели, чуть откинув одеяло, его пальцы осторожно потянули мой халат с плеч. Я не стал этому препятствовать, послушно приподнялся, радуясь тому, что в спальне было темно. Я не боялся того, что происходило, но чувствовал себя неловко. Мало того, что это был мой первый раз, так еще этот раз был вопреки всем моим прошлым представлениям о нем, и вопреки уверенности, что этого никогда не случится.       - Нечестно, Олдвен, - пробормотал я, чувствуя, что альфа пытается меня рассмотреть, и уговаривая себя не поддаться порыву закутаться в спасительное одеяло, - Разденься тоже.       Лайл насмешливо-согласно хмыкнул, лениво зашуршала ткань. Он выпутался из расстегнутой рубашки, звякнула пряжка ремня. Кажется, моя выдержка была готова дать деру, когда я понял, что мы оба окончательно и бесповоротно обнажены. Сильные пальцы коснулись моих плеч, альфа приблизился и вдруг поцеловал меня в макушку. Волнение снова схлынуло, словно его и не бывало. Я вытянул руку и дотронулся до широкой груди, наслаждаясь проскальзывающим под пальцами ощущением горячей кожи и рельефом подтянутых мышц. Вряд ли бы я набрался дерзости скользнуть ладонью ниже, но Лайл и так довольно вздохнул, в темноте склонился ко мне и накрыл мой рот очередным одуряющим поцелуем.       Поцелуи с успехом отвлекали. Я опомнился лишь когда понял, что лежу на постели, практически распятый под тяжелым телом альфы. Теперь я мог чувствовать его полностью, кожей к коже, и его возбуждение тоже. Это чертовски смущало, но Лайл улыбался, целуя меня всюду, куда мог дотянуться, и что-то шептал о том, какой же я красивый и как замечательно пахну. Я сразу раскусил его маневр, потому что его загребущие ладони медленно спускались на мои ягодицы, но это было настолько приятно, особенно когда он вдруг вжал мои бедра в себя, что я не смог подавить сорвавшийся тихий стон.       Между ягодиц предательски растекалась влага, мое тело готовилось принять альфу. Лайл, словно почуяв это, резко развел мои бедра, прошелся руками по внутренней стороне, заставив меня позорно выгнуть спину. У меня стояло уже так, что я едва ли что соображал. Жар внутри скапливался, что-то похожее я испытывал во время течки - желание быть заполненным изнутри, до отказа, острая нужда ощутить чужие движения в себе. Но сейчас инстинкты не так затуманивали разум, поэтому собственная покорность казалось чем-то одновременно правильным и неправильным.       Лайл успокаивающе погладил меня по колену, я ощутил, как его пальцы настырно кружат в ложбинке между ягодиц, размазывая выступившую влагу. Да, признаюсь, я испугался, подскочил на постели, но вместо того, чтобы убежать, ухватился за широкие плечи и спрятал запылавшее лицо в надежном плече. Альфа крепко прижал меня к себе, принялся водить рукой по напряженной спине. Он не возражал остановиться, и эта готовность принять любое мое решение потихоньку меня успокоила.       Я упал обратно на подушку под вопросительный взгляд Лайла, возбуждение чуть спало, но я, приглаживая разметавшиеся прядки волос, пришел к выводу, что не хочу, чтобы эта ночь закончилась вот так. Поэтому позволил Лайлу вернуться к неторопливым ласкам, позволил коснуться себя и снова вернуться к заветной цели. Не описать словами, как стыдно мне было ощущать его пальцы, растягивающие меня изнутри, но тело сводило от сладких спазмов. Я потерялся в удовольствии, в волнении, в предвкушении. В Лайле.       Он что-то шептал мне, успокаивал, но я ничего не понимал, только видел, что он уже едва сдерживается. Пальцы судорожно сжимали мои ягодицы, бедра. Альфа притянул меня к себе, но в последний момент, почувствовав, что он уже хочет слиться со мной, я ухватился за его плечо, до боли прикусив губу. Возникшая внезапно мысль не давала покоя.       - Лайл, только… только без детишек, ладно? - жалобно попросил я, хоть и знал что от вязки не во время течки забеременеть было практически невозможно. Но я все равно боялся. Ведь редко, но иногда такое все же случалось. А к детям я точно не был готов. Может, когда-нибудь. Не сейчас.       - Я понял, понял, - улыбнувшись, судорожно выдохнул Лайл сквозь сжатые зубы. А потом толкнулся в меня.       Нет, больно почти не было. Скорее, непривычно и стыдно. Но то, как альфа тяжело дышал надо мной, не позволяло возбуждению сойти на нет. Мы замерли, когда он скользнул в меня полностью. Я еще никогда не ощущал себя настолько беззащитным, никогда и никому, будучи в сознании, не отдавал над собой контроль до такой степени - на секунду я вздрогнул от страха, но Лайл, осторожно склонившись ко мне, благодарно целовал меня в губы, и я прикрыл глаза, расслабляясь.       Лайл долго не шевелился, давая нам время привыкнуть друг к другу, потом начал медленно двигаться, покачиваясь взад и вперед. От осознания, что все уже в общем-то и произошло, стыд исчезал, плавился, сменяясь незнакомым жаром томления. В какой момент мне вдруг захотелось почувствовать Лайла глубже, в какой момент удовольствие яркими вспышками растеклось по телу, в какой момент я начал тихо стонать, подаваясь бедрами ему навстречу, я не запомнил. Водоворот блаженства затянул меня, украл дыхание, все мысли, все страхи, переживания в одну секунду испарились из головы. Остались лишь я и Лайл, прикосновения его рук и его движения внутри.       Когда всего стало слишком много, я заметался по постели, и альфа, сообразив, что я уже близок к развязке, сжал меня рукой. Всего пара божественных прикосновений, и я выгнулся, кончая, пытаясь уцепиться за широкие плечи, чтобы не потеряться одному в этой загадочной трясине наслаждения. Лайл, рыкнув, покинул мое тело, как и обещал, не допустив узла и вязки, излился на мой живот. Наверно, со стороны это смотрелось так порочно, но мне было совершенно все равно. Я не жалел, ни капли.       В темноте ночи Лайл еще долго целовал мое лицо и плечи, перебирал прядки моих волос, словно извинялся за минуты несдержанности. Потом я долго засыпал на его груди, все еще не в силах поверить в то, что действительно произошло. Мне было тепло и уютно, тело заполняла приятная истома, я как никогда близко чувствовал присутствие Лайла рядом. Где-то глубоко в душе одиночество, давно пустившее корни, вяло трепыхнулось и исчезло навсегда.       Наутро я проснулся будто одурманенный, никак не мог перестать вспоминать прошедшую ночь. Лайл крутился возле меня, интересовался моим самочувствием, но я его напрочь игнорировал, хоть и разрешил притащить мне завтрак в постель. Альфа терпеливо сидел рядом, словно у кровати больного, но мне требовалось некоторое время, чтобы в очередной раз переписать для себя картину окружающего мира. В которой Лайл Олдвен смог бы наконец-то занять надлежащее место полноценного супруга. Однако чего-то в ней все никак не хватало, и я хмурился, не желая выползать из ленивых и смутьянских дум.       Лайл долго наблюдал за мной, тоже о чем-то размышляя, а потом вдруг улыбнулся, поднялся на ноги и отошел к окну. За ночь метель улеглась, небо было еще затянуто серыми тучами, но новой непогоды, кажется, ждать не стоило. Он сложил руки на груди, прислонился к стене и бодро предложил:       - Если ты хорошо себя чувствуешь, как насчет того, чтобы отправиться на конную прогулку после еды?       Я поднял лицо от тарелки, в которой уже битые полчаса ковырял упомянутый завтрак, и встретился с Лайлом взглядом. В его серых глазах снова плясали чертята, как будто вызывали меня на честный бой. Я отставил прочь еду, мне вдруг безумно захотелось поцеловать этого невыносимого альфу. Последняя часть терзавшей меня все утро головоломки встала на место.       Все верно. Лайл видел во мне не омегу. Вернее, не только омегу. Он единственный из всех повстречавшихся мне альф смог принять меня таким, какой я был. И я чувствовал, что рядом с ним смогу стать еще лучше, сильнее, достойней. И просто быть собой.       Я полюбил этого человека.       Я собирался сдаться ему без боя. Но я ни на секунду об этом не пожалел.