Привкус.

Мягкую розоватую кожицу не так сложно прокусить. Сначала нечаянно задуматься, затем коснуться клыком нижней губы. Совсем легонько, не до боли. Мысли пусть мотаются током по сознанию, воображение давит на нервы. И случается оно: рождение нового красноватого следа, в худшем случае поблескивающего маленькой рубиновой капелькой. Жжется. Вовсе необязательно использовать жесткие меры постоянно. Слабое покусывание не приносит вреда. И если бы так оно и было, Юнги бы не ходил с такими истерзанными губами, еще и обветренными из-за частого облизывания. Пагубная привычка, ужасающая и непреодолимая, дошедшая до непроизвольности. Она обозначила себя бог весть когда, может быть, еще на первом курсе. Неожиданно появляется человек в окружении, который обращает пристальное внимание на разнообразные мелочи. Но он смотрит в суть вещей и знает, отчего такие мелочи появляются, он не похож ни на кого из тех, с кем доводилось общаться раньше. Юнги встречает его в маленькой лаборатории после дождичка в четверг, что чистая правда, поскольку осень на улице пришлась на этот день недели. Сегодня Юнги волей случая заменяет старосту и заносит вчерашние тетради с контрольными в просторную лабораторию. — А вы…? — Юнги усиленно хмурится, отмечая тот факт, что человек перед ним ему незнаком. Стройный брюнет с аристократичной осанкой, в белом халате поверх нежно-голубого свитера. Умные проницательные глаза. Сдержанно элегантное лето посреди октября, шлейф сладковато-древесных духов и пьяняще-уверенная улыбка, как при только что открытом вине. — Здравствуйте. Я практикант, Чон Хосок, — умопомрачительно улыбается тот, затем присматривается к лицу молодого человека и поднимает брови. — Можете уже положить тетради. — Да? И Юнги вспоминает, зачем он здесь. Зачем вообще родился на свет и почему он кажется ему таким страшным. Здесь полно неожиданностей. — А ваше имя…? — Юнги. Мин Юнги, — настороженно выдыхает он. Хосок кивает, смакуя имя на слуху. Звучит приятно и едва ли не приторно. — Почему вы так нервничаете? — незнакомец делает шаг вперед, и его лицо отчетливо врезается Юнги в память. — Я не нервничаю, — мотает головой Юнги и отступает назад, чувствуя какую-то удушающую тревогу. — Мне пора. До свидания. — До свидания… Солоно во рту. Юнги торопливо идет по коридору, сжав кулаки и слизывая языком изнанку поджатых губ. Его словно изучили под рентгеном и тщательно записали все, включая количество ранок и сдавленных вздохов. Он в принципе ненавидит, когда на него смотрят, пытаются посочувствовать взглядом или ужасаются, не дай бог - расспрашивают. Чон Хосоку же нельзя прощать того, что он совсем не обратил внимания, как будто Юнги стопроцентно такой же, как остальные. Нельзя подпускать его ближе. Дистанция – основа мирного сосуществования организмов, и только так, уверен Юнги, можно надеяться на нормальную жизнь.

***

Дома жуткий беспорядок и беспричинный ор: у родителей нет ни капли совести и стыда, раз они считают, что единственный способ выяснить отношения – крик. Юнги слышит тяжеловесные дурацкие ругательства по поводу и без уже черт знает сколько времени. Такие тут правила. Иногда случаются драки с отцом во имя защиты матери, а потом Юнги бинтует перебитые костяшки и долго сидит в прострации в ванной на полу, прямо на холодной плитке. Он забывает, обрабатывал ли он ссадины на лице или это было в какой-то прошлый раз. А потом оказывается, что больше всего пострадали губы. Они кровоточат и болят, зудят и шелушатся. Юнги их жует не жалея. Поэтому пришлось полюбить вошедшие в моду маски и приучить себя иногда кашлять, чтобы выглядеть слегка простуженным. Почему-то они не могут развестись, эти глупые взрослые, а Юнги должен терпеть их из последних сил. Он любит их ровно настолько же, насколько уже ненавидит. Мать, за ее нытье и слабость, отца за его отвратительный буйный характер. Спасением стала работа в штабе репетиторов, которой Юнги благодарен за то, что она сокращает часы его пребывания в аду. Если случается выходной – Юнги беспросветно во всем виноват, начиная от нехватки денег и заканчивая хаосом разбросанных вещей. Находиться в подобных условиях трудно, а найти собственное жилье Юнги пока не может, не столько из-за финансов, сколько из-за тупого чувства вины. Будто от того, что он переедет, разверзнется твердь земная. Его комната не принадлежит ему, место в жизни колеблется флюгером на полуразрушенной крыше. Мечта стать фармакологом и запереться в лаборатории, мешая вещества во благо человечества или, напротив, во имя его вырождения – как повезет – скатилась ближе к пропасти. Юнги охота доучиться, перестать перебиваться непостоянными заработками от репетиторства и, главное, заставить себя съехать. Но он не уверен, что сможет отпустить проблемы родителей так легко. Тем более, дело не только в них. А с собой у Юнги разговор короткий – молчание. Еще со старших классов он четко наметил план на будущее: окончить университет с красным дипломом, найти престижную работу, создать семью. Прописал все четко, черным по белому, запер в ящике стола в середине продавленного чернилами дневника. Теперь он дописывает лабораторную и понимает, что не сделает и пяти процентов из задуманного, что ожидание разительно отличается от реальности. Возможно, его мотивации хватит только на диплом. А может и не хватит, и он уйдет раньше, задвинув амбиции подальше. Говоря проще, Юнги скучно и страшно жить. Иногда он представляет, как остается в одиночестве на необитаемом острове и осмысливает по-новому каждый новый день. Такое будущее было бы благом, оно не давит и не бросает в лицо бумажками с критериями пригодности обществу. Захлопнув тетрадь, Юнги ничком падает на кровать и неподвижно лежит, слушая, как очередная осенняя морось клеится к окну. Его тишина длится недолго: до тех пор, пока в комнату без стука не входит отец и не просит сходить за пивом, потому как у них с матерью примирение и «неплохое кинцо» на вечер. Мысленно проклиная их сумасшествие, Юнги безропотно собирается добраться до ближайшего супермаркета, а заодно и проветрить мозги. Безликая отполированная дождем улица встречает Юнги ветром в лицо. Он чертыхается, натягивая капюшон, и прячет в карманах руки, придерживает в одной бумажник. Его здесь, конечно, знают. Не сказать, что смотрят искоса, но ближайшие знакомые соседи – с определенной долей сожаления. Юнги заученными движениями берет из холодильника пару банок пива и идет к кассе. Раздражает гулкое безмолвие торгового зала и шелест пакетов, исходящий от редких покупателей. Раздражает, что здесь, в оазисе бездумного потребительства, нет ни одного средства от ноющей души. Когда она ноет – в центре грудной клетки с противной медлительностью крутится невидимое колесо, наматывающее на шипы тщетно потраченные минуты.. — Три тысячи вон. Юнги вздрагивает от голоса реальности, торжествующего над задумчивостью. Только успевает оправиться, а тут... — Юнги? Мин Юнги? Хотел бы он, чтобы послышалось. Но нет. Кто-то осторожно обхватывает его локоть и предупреждает попытку расстаться с деньгами. Тот самый парень, с которым они столкнулись на прошлой неделе. — Чон Хосок, правильно? — Юнги таки вырвался из хватки, расплатился и поймал на себе озадаченный взгляд. Ах да, его неказистая покупка. — Какими судьбами здесь? — Живу рядом, — пожимает плечами он. На конвейерной ленте упаковка с ребрышками, лапшой, зелень, лук и еще полно всякой полезной всячины, как будто он действительно умеет готовить. — Ты тоже местный? — Да, что-то вроде того. Хосок оставляет после себя манящее послевкусие. С ним нельзя наговориться дежурными фразами и по-хамски вывернуться из беседы, как Юнги точно бы поступил с другими. — Помочь? — расфасовав банки по карманам, Юнги тянет руки к пакетам Хосока, а тот подает ему только один. — Разве что вот так, спасибо. — Один живешь? — по дороге интересуется Юнги. — Да. Я из Кванджу, сюда приехал учиться. — И Хосок тяжело вздыхает. — Погода отвратная. Не люблю сырость. Они замолкают на семь минут пешей прогулки, в течение которых Юнги проще заметить, насколько симпатичен и улыбчив его спутник. Почему они не сталкивались на остановках и в метро, в магазинах – раньше? Что бы это могло изменить? Стоит им зайти под козырек крыши, как морось превращается в настоящий дождь, захлестывает холодом под воротники и торопит ввести код домофона. — Ну, держи, — Юнги спешно отдает пакет, а Хосок перехватывает его руку, придерживает носком кроссовка дверь и кивает в сторону. — Нет-нет, мне домой надо! — С ума сошел! Такой ливень! Не пущу и не отпирайся! Чтобы обычное природное явление могло загнать Юнги в чужую квартиру, должна иметься веская причина. Она имеется, хлопочет на кухне, готовя ужин, параллельно подает кардамоновый чай и живо интересуется, точно ли не надо гостю сухую одежду. — Не надо, я и промокнуть-то не успел. Слушай, дай мне зонтик, и я пойду. — Нет у меня зонтов, я свой единственный сломал и выбросил, — упорствует Хосок. — Пей чай и грейся. — Да я не замерз, что ты пристал-то… — ворчит Юнги, с удовольствием обхватывая горячую чашку. — Мы едва знакомы. Тебе нормально вообще – приглашать в дом не пойми кого? — Во-первых, ты мне помог, а во-вторых, мы уже встречались. Ты в любом случае не подходишь на роль первого встречного. — И все-таки, это наивно. — И глупо, — соглашается Хосок с улыбкой и продолжает крошить овощи. — Расскажи тогда о себе. Юнги нечего рассказывать, он неохотно мямлит о том, где живет и на кого учится, получает одобрение и узнает, что Хосок – будущий биохимик и будет работать на кафедре в его университете, помощником преподавателя. Потом Хосок включает музыку, и Юнги подтаивает, устроившись на уютном угловом диванчике. Пиво в карманах его куртки уже не беспокоит, как и разрывающийся от звонков телефон. Даже если бы сейчас рушился мир, Юнги бы предпочел встретить конец здесь, рядом с кем-то, по-настоящему в нем заинтересованном. Пить чай не получается: он врезается огнем в губы, и у Юнги на глазах проступают слезы. Хосок оставляет готовку на медленном огне и покидает комнату, чтобы вернуться с маленьким неизвестным тюбиком. — Посмотри-ка на меня, Юнги. На бледном лице катастрофический испуг. — Могу ли я помочь? — спрашивает Хосок так, будто от ответа зависит его собственное благополучие. — Великолепный бальзам, сам им всегда пользуюсь. Погода сейчас такая, что обветривание – враг народа. Чаще всего на такие предложения Юнги матерится. Но тут он беспомощно кивает. А вдруг Хосок и впрямь сможет помочь? Не бальзам, а именно этот участливый теплый человек. — Не волнуйся, я вымыл руки, все стерильно. Просыпается Юнги в тот миг, когда подушечка пальца Хосока аккуратно наносит мягкий бальзам. И Хосок считает, что у Юнги удивительно красивые губы, недостойные того, чтобы вредить им. Не слепое доверие, Юнги обмер и боится пошевелиться от того, что незначительные прикосновения рассыпают по его телу томительную слабость. — Сейчас будет приятно, он быстро впитается, — успокаивает Хосок, наверняка зная, что больно и печется. — Ты очень странный, — выдыхает Юнги с опаской. — Я бы мог подумать, что даже озабоченный. — Не вижу ничего странного в том, чтобы помогать, если можешь, — спокойно отвечает Хосок. — Извини за назойливость, но как иначе я смогу угостить тебя ужином, если ты и рта не сможешь раскрыть? — Я всего лишь донес пакет, а не жизнь тебе спасал. — Ты проявил внимательность, и я имею право благодарить тебя как захочу. Давненько Юнги не кушал в компании и так вкусно, наконец-то без острой боли. Он вспомнил о важности общения, нашел в Хосоке понимающего товарища не только в плане схожих профессий, но и чисто на житейском уровне, во взглядах и ценностях. Правда, Хосоки более приспособлен, позитивно настроен и до умильного наивен в некоторых вопросах. Юнги неожиданно нравится слушать его и открывать что-то новое. Им обоим мерещится, словно эта встреча уже случалась когда-то давно. …Вибрация с телефона в который раз донеслась до Хосока, и тот не смог смолчать: — Может быть, ответишь? Что-то срочное, видимо. — Нет, это отец. Безразличие, с каким было сказано столь значимое по родству слово, поразило Хосока. Но он не стал встревать в чужие дела, посчитал, что и так перегнул палку. А затем с тоской посмотрел в окно, за которым закончился дождь. С плохо объяснимой тревогой Хосок провожает Юнги, отдает на прощание бальзам: — Он тебе нужнее, бери. — Да ладно, обойдусь, — отмахивается Юнги, но Хосок кладет ему тюбик в карман и хмурится. — Я тебя вообще не понимаю. — Меня не нужно понимать, Юнги, — Хосок хлопает его по плечу, — просто принимай как должное. Так ничего и не сумев ответить, Юнги ухмыльнулся и шагнул за порог, наперед зная, что всю ночь напролет будет пялиться в потолок после очередной сцены.