Привкус.

В один момент для Хосока на фоне скучных университетских будней вырисовывается только один студент, как будто других не существует. Студент с особенной аурой и очевидной проблемой, закопанной на самом дне непроглядного океана. Хосок считает своим долгом разгадать его и распутать, пусть никто ему не позволял. Если Хосок ведет занятия, он вызывает Юнги на лекциях, заставляет говорить, он вынуждает его делать немыслимые вещи – выступать с докладами и чает надежды на многочисленные таланты. Юнги некогда категорически отказывать, он с трудом понимает, как его неумение и двух слов связать вдруг превращается в «красноречие» с забавным свистящим «с», как его часто зависающий мозг неожиданно славится «гибкой системой мышления». С чего все это взял какой-то подозрительный Чон Хосок: вот что не доходит до Юнги. И вот что вынуждает его зачем-то оставаться после пар вопреки здравому смыслу. Хосок сидит на подоконнике, сиротливо поджав коленки к подбородку. Нереальная картинка, от которой у Юнги перехватывает дыхание. Так он сам любил сидеть подростком и впитывать стекольное отражение. Юнги слышал, что ему достается от преподавателя, что он едва успевает заполнять бумаги и на нем лежит груз ответственности. Должно быть, ему грустно. Однако, Хосок улыбается, беззаветно радушно и мило. — Юнги! Хорошо, что зашел, — он соскакивает на пол и живенько оправляет привычный белый халат. Химикам так положено: чуть что - и живо включаться в работу. — Насчет конференции… — Я не за этим. Хосок поднимает удивленный взгляд и отходит от компьютера, почти растерянно выдыхает: — А что тогда? Чашечку чая? — Просто… — Юнги замялся и втянул голову в плечи. — Да, можно одну. На щеке пластырь крест-накрест, еще один на переносице, прячет руки и отводит глаза. Хосок обеспокоенно осматривает его и подает чашку с пакетиком полюбившегося Юнги кардамона. Хосок следит за тем, как измученные губы Юнги снова подвергаются мукам, как сжимаются пальцы и подрагивают ресницы. Но он не имеет права вмешиваться и требовать больше положенного. Не такие уж они и друзья: после того вечера общаются только в рамках учебного заведения на весьма отвлеченные сухие темы. Но с тех пор, как Юнги впервые зашел в этот кабинет, в Хосоке что-то переменилось. Ему захотелось отдать свое хранимое для избранных солнце в одни руки. — Бальзам помогает? — всего-то и хватает смелости на один вопрос. — Не особенно. Но что-то помогает мне не свихнуться. И адресованная Хосоку полуулыбка окрасилась темно-красным.

***

Неприлично интересоваться, откуда ссадины и синяки, откуда столько прожженной печали в глазах Юнги, да и ни к чему: он не признается. Сколько-то дней они пьют чай и готовятся к конференции, обсуждают что-нибудь и иногда смущаются, если случайно соприкасаются пальцами на одной и той же книге, над клавиатурой ноутбука или обязательно в пространстве между, которое сокращается до нескольких сантиметров. Если бы Юнги действительно попал на необитаемый остров, как он об этом говорит, Хосоку бы хотелось быть рядом. Он уверен, что непременно смог бы пригодиться. Юнги только беззвучно смеется, а Хосок забавно дует щеки, не взаправду обижаясь. Хосок быстро привязывается к людям, но к Юнги он прикипел душой. То ли из-за того, что ему вроде как все равно на его странности, то ли потому, что Мин Юнги отличается от привычного окружения. — Можешь делиться со мной любыми мыслями, — намекает Хосок. — А оно тебе надо, своих мало? И почти всегда так: Юнги обрубает диалог, надеясь на то, что его мотивы ясны как божий день, надеясь на тактичность нового знакомого. Никак больше их и не назовешь. До статуса «друзья» еще долгий путь. Да, Хосоку дорого присутствие Юнги, а последнему его внимание, да, они лечат друг друга. Но тем ощутимее становится разница между нормальной жизнью и тем безумием, в котором Юнги привык вариться. Хосок пребывает в восторге, когда удается вытащить Юнги в город, прогуляться по парку, торговому центру и затащить в хорошее кафе. Юнги реагирует на все чуть замедленно и строго, а когда шутит, то Хосок держится за живот от смеха. Любопытное сочетание серьезности и здорового цинизма. И Юнги забавляет, что кто-то оценил это в нем и безоговорочно принял. — Я вот скучаю по родителям. Хорошо, что твои рядом, повезло… — Хосок бросает камешки в пруд, а Юнги начинает кашлять. — Что? — Ничего. В горле запершило, — он опирается на перила и, прищурившись, оглядывает прикрытую пожухлыми листьями береговую линию. — Я бы по своим не скучал. — Они у тебя слишком… — Слишком, — не дает договорить Юнги. — Настолько, что ты бы бежал от них сломя голову. Не будь их сыном, конечно. Словно бы Хосок понял, отчаянно вздохнул и замолк. Затем положил в прохладные ладони Юнги круглый камешек и сказал, что вместе с ним надо метнуть прочь дурные мысли. Вряд ли данный способ помогает так же, как бальзам, но Юнги последовал совету. Порой, вера во всякую чушь спасительна.

***

На Хосока нашло наваждение. На Юнги почти то же самое, только в паре улиц отсюда. Сначала им двоим море по колено, потом невыносимо долго смотреть друг другу в глаза. То, о чем умалчивает Юнги, перестает быть правдой его скверной домашней жизни. И ему не сидится дома. — Послушай… — говорят они в унисон, а потом улыбаются и молчат. Как правило, Юнги уступает Хосоку. Но тому внезапно не о чем поведать, он отодвигается к краю дивана и обхватывает подушку. — Я немного завидую тому, что ты живешь один, — решается высказаться Юнги. — Хорошо там, где нас нет. Я не люблю жить в одиночку, плохо справляюсь с отсутствующим общением. Меня может затошнить от долгого просиживания в четырех стенах. — А я не такой. — И ты этим гордишься, я знаю, — смеется Хосок. Хотя, в этой квартире Юнги бы мог измениться. Перестать видеть вовне сплошные угрозы и тайфуны. Здесь у него есть защита и славный помощник. — Эй, Хосоки… — Юнги поджимает губы и улавливает изумление в его глазах. Он смягчил его имя, уронив в окончание одну гласную. — Как думаешь, наука далеко пойдет? — Откуда мне знать, — тихо отвечает он. — Нет предела совершенству. — Глупости. Жизнь тленна. Тщетный путь от точки «А» до точки «Б». Вот чего нельзя доказать: смысл. — Не быть одному, вот в чем смысл, — сходу и вдруг вырывается у Хосока, он рдеет и прячет лицо за подушкой. Юнги становится интересно, с чего бы Хосоку так полагать. Но тот не желает развивать полемику. — В конце концов, мы остаемся при своем мнении. И по разные окна в городе. И в одинаково холодных постелях. Занятые заманчивым шрифтом на дисплеях разномастных гаджетов, уставшие и вывернутые наизнанку. — Люди страдают бессонницей в двух случаях: когда беспредельно счастливы или невыносимо несчастны, все остальное – производные состояния. И всему одна причина - реальность. Разве не идиотизм? На этом монологе Хосоку захотелось придвинуться к Юнги ближе. Он не сделал ничего особенного, просто обнял. Ему не кажется, что Юнги не спит от счастья, но то, что он испытал обе стороны медали – известно доподлинно. Так он предчувствует. — Все гораздо проще, Юнги. — Как – проще?! — с надрывом шепчет тот. Юнги, наконец, смог расслышать. Ответ бьется в его груди и передается Хосоку с той же частотой. И Юнги вправе сделать выбор. Почти девять. Телефоны отключены. Юнги нравится кухня Хосока и то, о чем они говорят в шлейфе аромата любимого чая. От солнца давно не осталось и следа, но в заколдованной полутьме Юнги на удивление четко видит Хосока. Потом ощущает его ладонь в своей, его дыхание у самой щеки и слышит явственный, пробирающий до мурашек шепот. Не то чтобы он убеждает в том, что жизнь наладится. Он невольно обещает, что узнает первым, если вдруг это случится. Хосок перебирается на колени, чувственно и легко прижимается к губам Юнги, целует его и угадывает легкий металлический привкус. Проклятые ионы железа. Проклятое дикое влечение, которому трудно противостоять. Юнги тяжело дышит, смыкая руки на талии Хосока, поддается ему сквозь боль, страх и запреты. Получается с пылкой отдачей, с затаившимся желанием. Хосок изначально был странным и неразгаданным. Юнги осознает, что сломал возведенные принципы и из-за него планы, к счастью, разрушатся окончательно. Никакими научными терминами не объяснить получающегося соединения. Сбившийся сердечный ритм, сползающая с худых плеч майка, и Юнги припадает к ключице, к тонкой шее. Такую бы он хотел видеть у своей жены, так бы он хотел улавливать ее дрожь. Но Хосок лучше в тысячу крат. Он не покладист до прискорбно ванильного, он горяч. И это как нельзя кстати, когда у Юнги зачастую холодные пальцы. В переплетении рук бессмысленно пытаться соображать, Хосок заполонил разум, привел в спальню и потянул за собой на кровать, позволив делать с собой что угодно. А Юнги угодно целовать его и без лишней суеты стягивать одежду, пока Хосок мнет простынь и жаждет чего-то обязательного, сокровенного. Постельное белье пахнет опьяняющим вишневым кондиционером и смешивается с запахом кожи. От ладоней Юнги на запястьях остаются холодные кольца. Целуя грудь и живот Хосоки, он осторожно пробирается к острым коленкам, хватается за щиколотки и сгибает его вдвое, чтобы прочувствовать и снова захватить губы, чтобы тоже кусать их не меньше своих. Юнги умеет. А еще умеет читать мысли без условностей. И делать так хорошо, что Хосок, томно вскрикнув, изгибается и вцепляется в его тощие бока. Хосоку остается только ворошить пальцами его волосы и задыхаться, нагонять ритм шлепками, миловать поцелуями и прикусывать тонкую кожу на шее. Его самые фантастические сны исполняются наяву, в тесных объятиях и без цензуры. Чувства служат катализатором, природа их неизвестна, сроки выдержки коротки, но сегодня всего более, чем достаточно. В тембре садящегося голоса Хосока проступает какой-то шифрованный смысл, и Юнги счастлив понять его приватно.