Привкус.

Калифорнийское солнце и осенью пышет с летним энтузиазмом. Хосок всю дорогу читал самоучитель по английскому и вспомнил достаточно, чтобы не попасть впросак. Он уверенно преодолел толпы народа в аэропорту, удачно добрался до гостиницы и заселился в номер. Без побегов и приключений, риска, повседневность превратилась в нечто абсолютно нормальное, как у многих. Поэтому Хосок побывал на экскурсиях, сделал много фотографий, но в парке развлечений не решился опробовать себя ни на одном из аттракционов: страшно. Он купается, загорает, ест и спит до отвала и точно знает, что он в безопасности. Здесь никто не знает ни его, ни истории, ни призраков прошлого. Океан смывает все. К окончанию первой недели, когда на кожу уже лег слой загара, и Хосок мог похвастаться им перед ребятами в «какао», ему вспомнилось то, о чем он забыл по приезде. Он так и не успел побывать на Голливудских холмах, пропустил экскурсию и думать об этом забыл, увлекшись беззаботными прогулками по городу. Следующим днем он добирается до места на общественном транспорте и делает значимое фото гигантских букв, часто дыша под палящим солнцем. И в груди взрывается хлопушка, от которой мокнут веки. Задушенная память хрипит на ухо, ударяя по лицу. Они могли бы быть здесь особенными. Прямо здесь, в Голливуде, на который Хосок всегда хотел посмотреть, а Юнги считал это ерундой, которая некстати и смеха ради. И чтобы не было так больно, Хосок поплелся на ближайший пляж. Он идет по пенистой кайме берега, волны приятно щекочут щиколотки, вода успокаивает, а горизонт топится молочно-белыми облаками. И Хосоку сильно хочется попасть под дождь, вымокнуть до нитки. Для его печали здесь отвратительно солнечно. Он зря так рано забыл вкус страданий – теперь он невыносимо горек. Такого не могло быть, но утро оглушило ливнем с грозой, и пахнет оно расчудесно. Хосок распахнул дверь на балкон и встретил ветер, зажмурившись. Он перелазит через перила первого этажа и, бегая по двору, перекрикивает могучий шум стихии, ломая воздух, сливаясь с ним воедино. Становится легче, пусть он и похож на безумца. А на пляже почти никого, и шторм рвет океан в клочья. Райское тепло размозжило прохладой, и воздух разряжается молнией за молнией. А Хосок слышит, как играет отчаянный Вивальди, вторя природному могуществу. Получается почти так же красиво, как смерть. Как он может наслаждаться жизнью, которая не нужна ему? Он внезапно сошел с ума, потерял контроль, дав волю чувствам, зашитым в самую глубину сердца. И не заметил, как вошел в воду по колено, как его зашибло неподъемной волной и в легких расползлись реки. Было темнее, чем после пули. А когда прояснилось, вода вышла кашлем и осталась на дрожащих пальцах, вода капала с чужой челки и ресниц, стекалась по шее к ключицам. Хосок коснулся чужой холодной шеи, услышал, как одно дыхание делится на двоих. Он, наверное, в предсмертном бреду и видит то, чего нет. Но на его губах явственный вкус табака, наследивший спасением, и ребра продавлены знакомыми сильными руками. Неужели обязательно было умирать, чтобы с ним свидеться? — Хосоки… Но тот не верит, что живой. Так иронично. Ерунда же. — Это правда ты, Юнги? — Да, я. Голос у него стал ниже, волосы короче, и на щеке появился тонкий белый шрам. Его носило черт знает где и с кем, но глаза остались теми же. Вселенной. Он все это время прятался и наблюдал издали, он несся по мокрому песку, чтобы вытянуть Хосока на сушу. Оба глупые. Дождь не остужает сцепленных рук, не делает поцелуй холоднее и не разбавляет соленые ранки болезненной привычки. И Хосок верит: это его Юнги. Они особенные везде и навсегда.

끝