Привкус.

\ Незнакомец для Хосока в новинку, он держится строже, но в его присутствии не паникует, обещав Юнги, что будет молодцом. Несколько дней Намджун приходит всего на полчаса, чтобы поддержать контакт и показать Хосоку: он безобиден. Удостоверение известной в Сеуле больницы Хосоку пришлось по душе в том смысле, что повеяло чем-то знакомым. А после Намджун задерживается и уже вполне может общаться без присмотра Юнги, который улучает время, чтобы сбегать на «работу». — Ты думаешь, что не можешь говорить, Хосок, но на самом деле ты не хочешь. Подумай об этом. И Намджун поправляет сползшие очки, глядя на то, как меняется лицо Хосока напротив. Тот ёжится и прячет глаза, щупает пространство рядом на предмет блокнота, но Намджун машет им с кресла, успев взять несколько минут назад. — Это ищешь? Оно тебе не нужно. Ты способен говорить. И мы будем стараться вместе, чтобы получилось, хорошо? Приоткрыв рот, Хосок ворочает вялым языком и тянет руки, смотрит с мольбой, но Намджун не Юнги: он непреклонен. И пытается вести диалог с Хосоком, как будто тот вот-вот ответит. Они то рисуют, то складывают из букв ощущения и чувства, и Намджун медленно, но верно становится доверенным другом. Без блокнота Хосок не может «поговорить» с Юнги, и ему приходится прибегнуть к языку жестов, приходится трогать, все чаще, дрожа. Прикосновения такие острые и пробирающие, что Юнги приходится жмуриться от боли. Пока Хосок пьет чай на балконе, в край заколебавшийся Юнги перекидывается парой слов с Намджуном. — Психогенный мутизм, значит? — угрюмо переспрашивает он. — Да, отсутствие речи вызвано пережитой трагедией. Это повреждение не физиологического характера, насколько я могу заключить исходя из наблюдений. Изнасилование, сам понимаешь – серьезная психическая травма. Смотри, он был один на один с опасностью. Хосок не говорит, потому что последний его крик никто не слышал, он теперь полагает, что голос вообще не важен, а подсознание считает единственно верным поведением - молчание. — Он попросту боится… — Юнги цепляет ладони в замок. — Верно. Ему стыдно принимать мою поддержку, сам факт изнасилования заставляет его испытывать вину, высказать которую он не желает. Получается замкнутый круг. Чтобы разорвать его, понадобится время, и даже я не могу предсказать, сколько именно. — Описав по комнате круг, Намджун вдохновленно заметил: — Знаешь… Есть такой принцип: клин клином вышибают. Эмоциональное потрясение лечится потрясением наиболее сильного характера. — К чему ты клонишь?... — волнуется Юнги. — Должно быть нечто, что послужит катализатором для раскрытия эмоций. Очень плохая весть или очень хорошая. И Намджун сказал нечто, о чем Юнги бы ни за что не захотел рассказывать Хосоку лично. Все равно, что распять его заживо. Спина похолодела. Они выдержали паузу, потому как Хосок вернулся. — Давно? — только и спросил Юнги. — Мне сказали, что незадолго до Рождества. О чем был тяжелый разговор, Хосок не догадался, но дурацкое предчувствие отзывалось изнутри гадливым осадком. Юнги не смог выдавить из себя и слова о том, что отец Хосока скончался, не стал этого делать и Намджун. Чтобы ненароком не сделать хуже. — Нам нельзя домой, — нервничает Юнги. В баре почти пусто около полуночи, по телевизору без звука показывают шторм с юга. У Юнги почти так же где-то внутри. — Но и до скончания века скрывать ты не сможешь, — говорит Намджун. — Хосоку необходимо увидеться с матерью и сестрой, это его семья. И он имеет право на правду. — Знаю. Но если я отдам его семье, они не позволят мне быть рядом. — Лги во спасение. Скажи, что ты нашел его и помог вернуться. И Юнги качает головой, невесело улыбаясь. — Так не получится. Возвращаться, так возвращаться. Он определенно что-то задумал, но Намджун не стал допытываться, его задача сейчас свернулась до профессионального долга и интереса. Он совершенно не удивлен, почему раньше Хосок нравился Чимину чуть больше, чем друг. Хосок сражает своей безусловной добротой и чуткостью, и он первый, кто понял, что Юнги - самый обычный смертный, нуждающийся в любви. В их отношениях ни один не обладает превосходством, и союз этот можно было бы назвать идеальным, не имей он драматичной подоплеки. В телефонных разговорах с Чимином Намджун успокаивается, сладкоголосая патока лечит, и на таком расстоянии он убеждается, что безумно скучает. Но в отличие от Хосока с Юнги, они не связаны по рукам и ногам проблемами, не продираются сквозь тернии к звездам... Любование звездами для Намджуна оканчивается громким стуком в дверь. Юнги вваливается в номер, запыхавшийся, взбудораженный, садится в кресло и сразу же прикуривает без разрешения. — Намджун-а, планы меняются, — он хлопает о стеклянный столик двумя билетами. — Завтра летишь с Хосоком в Корею, там лечи его и не бросай, я на тебя полагаюсь, как мало на кого в жизни. — Что случилось-то?! — выдавливает Намджун. — Погоди, отдышись, объясни мне все… — Меня и тут кое-кто достал, еле удрал. Я уже привык к преследованиям, не впервой. — Он так чертовски серьезен, что у Намджуна дух захватывает. — Короче, вместе с Хосоком мне никак нельзя, может плохо кончиться. На этот раз здесь реальные головорезы. И он показывает на шее ожог от мелькнувшей пули, почти сжевывает фильтр сигареты, плюется, трясутся руки, пляшут от страха челюсти. Намджун подает ему успокоительное и призывает дышать глубже. — То есть, по-другому никак? — спрашивает он. В глазах Юнги безнадега, он мотает головой и думает, как бы они с Хосоком пропали, не появись так вовремя здесь Намджун, не вспомни о них Чимин. И вцепившись в ладонь доктора, Юнги смотрит с исчерпывающей благодарностью, как король мог бы смотреть на самого верного в окружении рыцаря. В эту ночь Юнги не спит, тщательно запоминая Хосока, медленно целуя его виски, скулы, запястья, снимая барьеры, натыкаясь на глухое мычание, проблескивающую в радужках доступность. Хосоку странно, что все так настойчиво бережно, но он не сопротивляется, чуть подтаивает на губах и разрешает поцелую стать забвением. Его бьет дрожь, но он справляется с ней, врезаясь ногтями Юнги в позвоночник. Они хотят друг друга, и это перестает быть оберегаемой тайной. Воздуха не хватает, жжется в бедрах, и Хосок мычит, сдвигая колени. Ропщет. Но под терпкой лаской пытливых пальцев сдается, обхватывая Юнги, доверяясь ему целиком, пропадая. С мимикой трогательной куклы Хосок встречает Юнги внутри себя и немного выгибается, смазывая его сдерживаемые усилия разъехавшимся по лопаткам веером красных полос. Толкнувшись, Юнги крепко прижимает Хосока, спаяв их тела. Страстью внахлест за выхоложенные ночи, они дерут простынь, и Хосоку с Юнги приятно, ему хочется кусать его, изворачиваться и бить по предплечьям, подгонять и ощущать его горячий язык, быть с ним неправильным и грязным. С Юнги все кажется восхитительной сказкой. Она оканчивается чувственной дымкой. Последовавшего поцелуя для Юнги более, чем достаточно. И хорошо, что Хосок не может спросить, отчего так губительно прекрасна его нежность, заканчивающаяся влажным вздохом у шеи.

***

Хосоку в аэропорту неуютно, главным образом потому, что Юнги отошел за кофе и до сих пор где-то пропадает. Доктор Ким, первый после Юнги, кому дозволено притрагиваться, придерживает за локоть и смотрит на таблоид мелькающих рейсов. Ощущение мерзкое, точно самолеты никогда не поднимутся в небо. — Наверное, там очередь, — проясняет волнение Намджун. Остается пять минут до посадки, уже настала их очередь предъявления талонов, а Юнги все еще нет. Хосок вырывается из хватки сопровождающего, но не уходит далеко, потому как страшится толпы. В его глазах пляшет одичалый вопрос: «Где он?!», а Намджун сыплет нелепыми отговорками и тянет за собой. — Мы должны лететь, Хосок, так надо. С силой его пихают за ограждения, чтобы протащить по коридору, стереть подошвы, и Хосок в ужасе оборачивается, наталкиваясь на родное лицо взглядом. Сквозь прозрачный пыльный воздух прорастает стена, ее не преодолеть. Юнги стоит в нескольких метрах и машет рукой, несносный Юнги безжалостно раскромсал губы и слизывает кровь. Кажется, он плачет, но Хосок не может сказать, прав ли, из-за тумана впереди, из-за хлещущей ливнем по глотке тревоги. И соленый - не привкус предательства, Хосок чувствует, что его пытаются отослать, чтобы уберечь от бед. А он слаб из-за лекарства, которое перед выездом дал Намджун, он проваливается под дно сознания и не может вынырнуть, выкрикнуть, давясь одним именем. Перелет разделился на раскадровки между сном и бодрствованием, и Хосок все время думал, что должен проснуться и рассказать Юнги об увиденном кошмаре. Для реальности было бы слишком жестоко. Но не было. Реальность пробралась Хосоку в тело онемевшими мышцами, а после того, как Намджун растолкал его и вывел на свет божий, оказалось, что они дома, где родной язык наконец-то слышится отовсюду. И все было бы замечательно, если бы… Хосок набрал на телефоне сообщение: «А где Юнги?». Намджун и так не мог отделаться от чувства, что собственноручно разорвал одного человека пополам, а теперь Хосок щенячьим взглядом раскраивает его совесть окончательно. — Хосок… Давай сначала заберем багаж, ладно? И привезя его домой, Намджун разбивается о первую скалу: Хосок отказывается есть, выпивает полстакана воды и ждет объяснений. А как сказать ему, что Юнги, возможно, попрощался с ним навсегда? Почему именно Намджуну выпала страшная участь быть судьей? Так тяжело ему еще не приходилось ни в качестве врача, ни в качестве человека. Не особенно Хосоку интересно слышать, что Юнги поступил так, потому что считал нужным. И никаких добавлений, ясности. Кротко кивнув, Хосок пошел в предоставленную комнату и тихо закрыл за собой дверь. Намджун сторожил всю ночь, чтобы не дай бог, Хосоку не взбрело в голову глупостей. Но тот смиренно сидел на подоконнике и сто тысяч раз просматривал фотографии, сделанные в Бангкоке. Он заплакал только к утру, нашел пару-тройку слез, потому что остальные растерял, его скрутило от голода и тошноты. Сделалось плохо, но не так, чтобы кричать. Так будет правильнее, наверное: оборвать цепь несчастий, пожертвовав всеми звеньями.

***

Когда на пороге застыл Чимин, у Хосока не нашлось сил оттолкнуть его, он дал обнять себя, дал прочувствовать в несмелых объятиях, как сильно замерз за несколько бестолковых дней. Намджун позади появился и тут же ушел, не став мешать. Хосок не вздрогнул должно быть потому, что в Чимине пряталось немножко Юнги, на него уже невозможно злиться, потому что все чувства слились в одну больную тоску. — Хён, прости. Я все время думал, что тебе сказать, но теперь не знаю… Прости меня. Чимин едва смог узнать в нынешнем разбитом взрослом прежнего счастливого ребенка. Они оба изменились, но не нашли бы, о чем сейчас говорить, даже если бы Хосок мог. Он отстранился, бесцветно-искренней улыбкой дав понять, что Чим может не переживать насчет былого. Вчера Намджун сказал, что домой его будет сопровождать хороший друг, но Хосок и помыслить не мог, что им окажется Чимин. Пока Хосок собирался, Чим зашел в кабинет Намджуна. Старший после поездки угрюм и задумчив, напряжен. — Он так подавлен… — Это естественно, Чимин-ни. — От Юнги ничего? — Ни звонка, ни привета. Мы можем только гадать, где он и что с ним. Но если бы ты видел его в тот вечер, то понял бы, что дело дрянь. — Намджун поднялся и закинул ключи в карман. — Лучше я вас все-таки отвезу, неспокойно как-то. Я обещал Юнги присматривать за Хосоком. — Хорошо, как знаешь, хён. Чим вдруг обнял его, вбирая жуткие мысли, заботы, которых могло не быть, не появись он в жизни Намджуна. И беда других двоих сблизила их на незаметно опасном уровне, который внезапно соединился линией губ, получился мягким и увлекательным. И прервались, обоюдно смутившись, что настолько хорошо. — Будет тяжело, но я постараюсь все максимально просто объяснить семье Хосока. — И у тебя получится, Намджун-а, — улыбнувшись, Чимин погладил его плечи. — Переживаю за Юнги, он никогда себя не жалел. Обернувшись, Чим оказывается лицом к лицу с Хосоком. Что и говорить о нем в таком случае, сиротливой безмолвной фигуре, напоминающей тень.

***

Навстречу выходит мать, неузнаваемая, но такая же родная, она присматривается, не в силах поверить, подступает медленно. Позади показывается сестра, вытянувшаяся, незаслуженно рано повзрослевшая. Хосок идет им навстречу, и истосковавшиеся руки с плачем сдирают с Хосока слои неотступного льда, он падает в распростертые объятия. — Я чувствовала, сынок, чувствовала… — И мать рыдает взахлеб, а сестрина влажная щека задевает кончик носа. Но нигде не видно папы, и Хосок торопится зайти в дом. Их с отцом фотографии перечеркнуты черной лентой. Он недоуменно поглядывает на мать, а она, сжав кулаки у груди, согласно кивает худшим подозрениям, говорит – когда именно, и у Хосока самого обрывается сердце. Сколько же он упустил… А в комнате все осталось так же, как и в то утро, когда они с Юнги ушли. Его не тревожат, а значит, что Намджун и Чим уже зашли и о чем-то рассказывают на кухне. Тишина незыблемая, из дома за долгие месяцы отсутствия выскребли всякую надежду. Послышался лай, и Хосок вышел на крыльцо, чтобы встретить Пимо. Собака повалила его на землю, радостно зализала лоб и щеки, потыкалась мордой, приказывая подниматься, и Хосок обхватил ее, большой теплый комок. Пимо почувствовала, какой тяжелый груз привез хозяин из своего длительного путешествия, ей слова совсем не нужны.

***

От Юнги не осталось ничего, кроме фотографий. От дней ничего, кроме терапии Намджуна и посещений Чимина, ласки матери и сестры, понимания Пимо. О Хосоке постоянная забота, но в двадцати четырех прожитых часах каждых суток нет той минуты, что не была бы посвящена мыслям о Юнги. В неизвестности, один в чужой стране и на целой планете, он не подает признаков жизни, и Хосоку тяжело принимать такую пустую и суровую действительность. Он предпочел бы не обретать потерянного: слишком велика жертва. Но внимание близких и терпеливость Намджуна помогают ему выбраться из затянувшейся паузы. Испытания сделали его невероятно сильным, таким, каким бы его наверняка хотел видеть Юнги. Постепенно Хосоку стали даваться слоги, они открылись внезапно, после одного сна, где поцелуем пропиталось: — Юнги. Хосок испугался собственного голоса, огляделся по сторонам и сообразил, что это вырвалось из него. Он попробовал повторить - и получилось. Тогда целый день он нарадоваться не мог простым словам, но чаще всего выдыхал: «Юнги» – эти звуки подслащивали язык, поднимали настроение и вызывали невольную улыбку. Он понял, что готов жить самостоятельно и вернуться в Сеул, когда Чимин однажды принес весть о том, что переехал к Намджуну. Жизнь не стоит на месте. — Приятно слышать тебя вновь, — улыбается он. — Как знать, — шутит Хосок, — может быть я успею тебе еще надоесть. Восстановившись в университете, Хосок погрузился в дела, предпочитая как можно меньше времени сидеть в четырех стенах. Он держится за Намджуна, исправно посещает групповые занятия в клинике, сдружился с Чимином, и эти двое всегда рады его видеть. Они не обсуждают отсутствие Юнги, почти никогда не говорят о нем вслух, потому как за пролетевшие четыре месяца все слишком круто поменялось, и Хосоку пришлось заново родиться, выучиться ходить и говорить, чувствовать. Конец сентября он встречает в лаборатории, проверяя гипотезу диплома. Еще засветло возвращается в новую квартиру, где его ждет важный дымчатый кот и порция кардамонового чая за скромным ужином. Все идет своим чередом, но немного коряво, потому как избавиться от прошлого нельзя. Оно уже не наступает на пятки, но травит нетронутыми воспоминаниями. И зонта у Хосока по-прежнему не водится. Досрочно защитив дипломный проект, Хосоки после праздничного ужина остается один на один с Намджуном, и тот дарит ему билет на самолет. — Это от нас с Чимином, отдохни как следует. — Ну, это уже слишком, доктор Ким… — Хосок пробует вернуть подарок. — Ничего не знаю, возврату не подлежит. — Да за Пельменем мы уж присмотрим, не волнуйся, — вошедший Чим подхватил кота и помахал Хосоку его лапкой. — Слетай, хён, тебе перед работой надо сил набраться. Хосок замялся, потупив взгляд. Ему не впервой принимать помощь, и что-то подсказывает: так лучше, стыдиться нечего, он заслужил. — А это лично от меня. Потрать их с умом, ты умеешь, — Чим подает свою кредитную карту. — Когда-то ты поделился со мной всем, что имеешь, теперь моя очередь. — Да, но это вторая карточка, не заставляй Хосока чувствовать себя неловко, — добавляет Намджун. — Ребята, ну вы даете… — Хосок приобнял их обоих, зажал мурлычущего Пельменя. — Спасибо вам. Билет до Лос-Анджелеса чуть примялся, но оказался вполне годным для того, чтобы без проблем покинуть страну.