Never mind

Почва в крайних секторах сухая и пыльная, и Тэхён пинает мелкие камешки под ногами, зачем-то вспоминая проливной дождь и лужи на растрескавшемся от жары асфальте, вспоминает ощущение крупных капель на коже и думает, что за столько лет ему следовало бы уже избавиться от излишнего романтизма, когда делает очередную пометку в бланке. У Тэхёна есть всё то, о чём он мечтал в детстве, но того, чему его хочется в настоящем, у него уже никогда не будет. У него есть почти безграничный запас времени, неизведанные пространства космоса и миллионы звёзд вокруг, до которых захочешь даже − всё равно никогда не дотянешься. У него есть воспоминания о ярком закатном небе, шелесте листьев над головой и о вспышке сверхновой где-то на самом краю туманности Андромеды. Тэхёну на вид около двадцати пяти, но о том, сколько в действительности, он предпочитает не думать. О том, сколько денег тратится на поддержание станции в пригодном для жизни состоянии, ему думать попросту незачем. − Ты же обещала мне рассказать про солнце. Мама не хочет, потому что сама толком не знает, а ты обещала. И про море тоже. Тэхён замедляет шаг и отрывается от своих бланков, когда слышит мальчишечий голос. − Если ты не рассказала, то кто тогда расскажет? Имена всех жителей станции-колонии высечены на специальных плитах − по две на каждый крайний сектор − и в конечном итоге кроме них ничего и не останется вовсе. Ничего, кроме огромных исписанных именами плит и Тэхёна − простая статистика, логика и трезвый взгляд на то, что стало называться миром. Парнишке около пяти, и у Тэхёна наверняка бы начало щемить в груди от его вида, если бы за столько лет он не разучился чувствовать. − Твоя бабушка? Мальчик испуганно оборачивается, поспешно растирает по щекам слёзы и смотрит на Тэхёна с легким недоверием, но потом кивает. Тэхён сочувственно улыбается, подходит ближе и треплет парнишку по волосам, стараясь не думать о том, что его бабушку он наверняка видел однажды, когда ей было столько же. − Мама сказала, что она несколько месяцев назад уехала домой, но я уже слишком большой, чтобы верить в такие вещи. Тэхён наклоняет голову вбок и присаживается перед мальчиком на корточки, не убирая ладонь с растрепанной макушки. − И правда большой. Тебе сколько? − Почти пять. − А зовут как? − Чон Хосок. − Хочешь, я расскажу тебе про солнце, Хосоки? Тэхён понятия не имеет, что делает, чем думает и думает ли вообще, когда садится с Хосоком рядом прямо на пыльную землю и рассказывает. Голос не похож на привычный и плохо слушается, но Тэхён не останавливается, говорит про далекую планету, где когда-то жили люди, про Солнце, которое почти такое же, как привычная уже Альфа Центавра, которую можно увидеть, стоит только поднять голову. Рассказывает про море, про солёный ветер на побережье, про траву и деревья, про то, что под солнцем было немного, но всё же теплее, а здесь у него всегда холодные руки. Говорит, что Хосок должен идти домой и записать куда-нибудь то, что услышал, чтобы всё время об этом помнить. Хосок кладёт свои маленькие ладошки Тэхёну на щёки и мотает головой в разные стороны, когда слышит, что Тэхёна он должен забыть, потому что его вроде как почти не существует. − Я не знаю, как тебя зовут, − Хосок легко шлёпает Тэхёна по щекам. − Но вот же ты. Ты умный, рыжий и яркий. − Как солнце? − Тэхён даже почти не жалеет, когда задаёт самый глупый в своей жизни вопрос. Хосок поднимает голову и задумчиво смотрит через прозрачный почти купол на Альфа Центавру, а затем указывает пальцем на одну из звёзд. − А оно ярче, чем это? − Хосок щурится, а затем снова смотрит в упор и кивает, получив утвердительный ответ. − Тогда как солнце, − продолжает он и улыбается широко-широко. − Тогда я Ким Тэхён. *** Когда Тэхён просыпается, единственное, что его ждёт − сбор данных, расчёты, статистика и гигабайты передаваемой в никуда информации. По плану на всё отводится несколько месяцев, но Тэхён управляется за две-три недели, потому что свободное время ему не нужно. Ему вообще ничего не нужно, если так посмотреть. Когда Тэхён просыпается, в голове вместо привычной космической пустоты − пятилетний парнишка, которому наверняка уже вот-вот пятнадцать, если компьютеры не врут, а в криокамере не сбился таймер. Когда Тэхён просыпается, он всё ещё выглядит на двадцать пять. Когда Тэхён просыпается, он делает то, чего не делал с тех пор, как осознал, для чего здесь по-настоящему нужен. Он раскладывает перед собой карты систем и галактик, которые сплошь в карандашных пометках, достаёт блокноты с наблюдениями и записями и сравнивает, перечитывает, вникает заново и впервые за столько лет понимает, что до дрожащих рук и подгибающихся коленей боится проспать всю жизнь. Компьютер сообщает, что система переработки на станции работает без сбоев, система обеспечения водой и пищей в диагностике и ремонте не нуждается тоже, а с парнем по имени Чон Хосок всё в порядке, и ему действительно через каких-то пару месяцев исполнится пятнадцать. На станции нет врёмен года, а сутки длятся на пять с половиной часов больше земных, но дополнительное время Тэхёну на руку − часто сталкиваться с жителями всё же не стоит, и это правило, пожалуй, самое неприятное из тех, которые приходится соблюдать. Тэхён откладывает планшет и выключает датчики, когда забирается на один из бетонных выступов и ложится на спину, раскидывая в стороны руки. − Некоторые называют её луной, − голос раздаётся совсем рядом, а Тэхён обречённо улыбается, закрывая глаза ладонью. − А две другие звезды − солнцами. Когда я был маленьким, я видел ещё одно солнце, только потом оно пропало, и я уже начал думать, что оно мне попросту приснилось. Кто ты такой? − Это Альфа Центавра: А, Б и С. А я всё ещё Ким Тэхён. − Тебя нет в списках. Тебя вообще нигде нет. − Поэтому я и просил меня забыть. Я же говорил, что практически не существую. Хосок медленно подходит ближе, присаживается рядом и медленно тянет к лицу Тэхёна руку под его пристальным взглядом. Тэхёну кажется, что подрагивающие кончики пальцев вот-вот отдёрнутся, но Хосок прижимает ладонь к чужой щеке и совсем не выглядит так, словно только что увидел призрака. − Но вот же ты. В настоящем Хосоке от того пятилетнего остаётся только яркая улыбка и любопытный взгляд, а то время, когда Хосок был ребёнком, для Тэхёна вчерашний день, и к этому очень сложно привыкнуть. Но к тому, что рядом с тобой кто-то есть, привыкнуть ещё сложнее. Хосок говорит, что и так знает, кто такой Тэхён, хотя в действительности ни черта не понимает, говорит, что Тэхёну нет смысла его избегать. Хосок больше не просит рассказать про солнце, но просит подождать ещё месяц и остаться до его дня рождения, а сам Тэхён жалеет о судьбе Хосока даже больше, чем о собственной жизни, и сам не понимает, зачем соглашается. Хосок спрашивает, сколько раз Тэхён ложился спать, а тот понимает буквально с полуслова и тянет к Хосоку руку с чуть разведёнными в стороны пальцами, улыбается грустно, глядя на расширяющиеся от удивления глаза напротив, вытягивает вторую следом, а потом показывает еще три пальца. У Хосока во взгляде столько глухого отчаяния и грусти, что ей можно заполнять чёрные дыры, а Тэхёну очень хочется послать что-нибудь к чёрту, поэтому он заводит его в одну из комнат в своей почти что лаборатории, щёлкает по кнопкам на встроенной в стену огромной панели, не отпуская руку Хосока, и посылает к чёрту гравитацию. Хосок теряется у Тэхёна на все два месяца, а потом спрашивает, воспримет ли Тэхён его слова всерьёз, когда ему исполнится пятнадцать. Тэхён переводит тему, зачем-то рассказывает Хосоку про эксперименты над животными и "вселенную-25", надеясь, что в силу возраста тот не поймёт, о чём идет речь в действительности. Тэхён выставляет таймер на криокамере и хочет расплакаться и больше никогда-никогда не просыпаться, потому что Хосок стоит позади, бестолково крутит в руках ключ-карту от сектора Тэхёна и говорит: − Не надо. Тэхён устало трёт виски кончиками пальцев. − Что будет, если ты однажды не проснёшься? Тэхён сидит на самом краю камеры и смотрит в сторону, потому что знает, что в конечном итоге услышит. − Тебе ведь не обязательно там спать, правда? Тэхён мысленно соглашается и забирается внутрь. − Я знаю, что пятнадцать лет для тебя − это слишком мало. Тэхён закрывает глаза и ловит себя на мысли, что забыть однажды выставить дату пробуждения − самый идеальный вариант для его случая. − Тогда я скажу это в следующий раз. Мир Тэхёна погружается в темноту, а Хосок начинает считать дни. В секторе Тэхёна бардак, и листы с записями-чертежами разбросаны повсюду. В секторе Тэхёна много сломанных вещей и много вещей Хосока, которому уже почти двадцать пять. В секторе Тэхёна его самого нет вот уже три тысячи шестьсот пятьдесят два дня, а Хосок не уверен, что сможет подождать ещё один. − В системе был какой-то сбой, и запасной генератор включился с задержкой. Я всё исправил, но всё равно иногда начинало казаться, что ты больше никогда не проснешься. Голос Хосока сухой и царапающий, как термоодеяло, которое он осторожно опускает Тэхёну на плечи. − Когда ты научился? − голос Тэхёна совсем не слушается, как и руки, пытающиеся удержать ускользающее тепло одеяла. − У меня было достаточно времени. В настоящем Хосоке от Хосока пятнадцатилетнего не остаётся ничего, кроме бесконечной грусти внутри, и Тэхён не видит, но чувствует что-то ещё. Хосок не знает, о чём говорить, а Тэхён всё ещё, кажется, слышит его слова про пятнадцать лет. Хосок его ниже сантиметров на пять, но шире в плечах и выглядит гораздо взрослее. Хосок красивый до невозможности и едва уловимо родной. Тэхён задерживает дыхание на секунду, собираясь сказать всё, о чём так долго думал, но Хосок отворачивается. − Я ненавижу тебя, Ким Тэхён. Хосока мелко потряхивает от злости, а Тэхён медленно опускается на пол и поджимает под себя ноги. − По всем документам станция проходит как "вселенная-26", верно? − Да. Тэхён плотнее кутается в хрустящее фольгой одеяло и понимает, что больше не в силах скрывать правду. − То есть то, что ты мне тогда рассказывал, имеет прямую связь... − Да. − И всё это просто один большой эксперимент? − Да. − И ты всё это время об этом знал? − Понял через несколько лет. Да. Хосок хмыкает и молчит бесконечно долго, однако шокированным или даже удивлённым не выглядит. − Пока тебя не было, я начал разбираться, поднял твои старые записи и отчёты. И самое поганое даже не то, что я нахожусь на другом конце галактики на станции, которая выглядит как долбанный летающий город , и не то, что поколений через десять здесь подохнут все − я понял суть и принципы, этот инкубатор с яйцеклетками ни черта не поможет. А то, что ты подумал, что моя к тебе привязанность − это одно из следствий этого долбанного эксперимента. Ведь подумал же? Тэхён откашливается, а потом смотрит на Хосока стеклянным взглядом. Говорит, что всё это бессмысленно, говорит что-то ещё, но Хосок всё равно понимает − да. − Я ненавижу тебя, Ким Тэхён. *** На сбор и анализ данных уходит около недели, на перенастройку всех датчиков, компьютеров и систем ещё полторы, а не указывать дату пробуждения − всё ещё самый оптимальный для Тэхёна вариант. − Если ты залезешь в эту коробку снова, я разнесу её к чёртовой матери. − Если ты разнесёшь её к чёртовой матери, мой организм не выдержит такой перегрузки. Мне сто шестьдесят доходит, как-никак. Я все свои дела закончил, а компьютер теперь и без меня справится. Мне незачем просыпаться, Хосоки. − Ты воспримешь мои слова всерьез, когда мне исполнится двадцать пять? − Если ты снова скажешь, что ненавидишь меня, я найду какой-нибудь более изощрённый способ самоуничтожиться. У меня и так ненависти к себе хватает. − Эта жидкость в камере вымывает тебе мозги, пока ты спишь? Ты идиот, Ким Тэхён. У Хосока сильные руки, а Тэхён всё такой же рыжий, как и в их первую встречу, только вот солнечного тепла уже не помнит и таким умным Хосоку больше не кажется. − Мы всё равно рано или поздно умрём, но зачем торопиться? Тэхён слабо улыбается. − Уйди, я не общаюсь с личностями, которые склонны к деструктивному и девиантному поведению. Где паника, где инстинкт самосохранения, где желание куда-нибудь свалить? − Я тут родился, вообще-то. Так что это ты девиантный. − И ты со мной не общаешься? − Да нет, как раз наоборот. − Это то, что ты мне хотел сказать тогда? Тэхён закрывает глаза и хочет больше никогда-никогда не засыпать, потому что Хосок тянет к себе ближе и улыбается ему в макушку. − Почти. Но ты и сам всё прекрасно знаешь, правда?