Hospital For Souls

Ты раздражённо выдыхаешь и щуришься сквозь стёкла защитных очков на сварочный аппарат в своих руках. Тебя просто до ужаса выбешивает то, что ты, всегда умный и сообразительный, всегда с техникой на «ты», не в состоянии скрепить детали для телепорта. Своего рода. Ты убил на него уже сколько? Почти полгода. Чёрт возьми. С другой стороны. Гораздо легче состряпать из ничего аппарат искусственной вентиляции лёгких, например, и быть уверенным в том, что он работает, потому что чертежи найти легче лёгкого, а опыт в этом ты уж точно имеешь. Построить новый Панциробус, субмарину, кучу всего сложного и сомнительного, потому что не всегда можно сказать, сработает ли. Но машина времени. Ты просто не знаешь, где допускаешь ошибку, потому что тебе не на что опереться. Ты видишь сны, в которых вводишь верные формулы, в которых припаиваешь новые детали так, что они работают, как надо. Много разных снов. Но ничего не получается. И ты не можешь понять, где допустил ошибку, кроме той, из-за которой ты попал в будущее на 30 лет. Ты устало откидываешься на панцирь и поднимаешь очки на лоб. Тебе просто нужно немного передохнуть. Ты не уверен, что справишься с поставленной задачей. Трудно было построить план, с помощью которого ты и братья смогли победить Шреддера. Трудней было видеть, как все умирают, что сил не хватает. И безумно трудно было осознать, что назад тебя не перекидывает, что ты просто заперт в этом времени. В разрыве в 30 лет. Как ни странно, принять решение построить телепорт и начать работать над ним было легко и просто. Гораздо сложнее стало, когда начинаются первые сложности. В конце концов, ты тратишь на них полгода. Или около того. Сколько нужно времени человеку, чтобы он отрастил волосы достаточно для того, чтобы смочь забирать их в хвост? Сколько нужно времени черепахе, чтобы она смогла перестать думать рационально и разучилась улыбаться? Сколько нужно времени, чтобы заставить члена семьи настолько сильно тосковать по семье, что эта тоска больше не ощущается? Ты ответить не можешь. Но склонен считать, что полгода – неплохой срок. Нью-Йорк больше похож на свалку. Город медленно, но верно поднимается на ноги, скидывая с себя оковы власти Шреддера и клана Фут вообще. Но среди всего этого почти идеального ты находишь районы, заваленные техникой, металлом и всем остальным, что тебе нужно. Пожалуй, это время отличается от того, где ты жил и куда так стремишься. Хотя бы тем, что ты можешь выйти наружу и почти не переживать по поводу того, что кто-то тебя увидит (и ещё тем, что тут нет твоей семьи – тут она мертва, а ты ничего не можешь с этим поделать). Несмотря на то, что здесь сейчас полегче, чем в твоём настоящем времени… Кого вообще это волнует, верно? Ты просто из кожи вон рвёшься, чтобы приблизиться хоть на полшага к возвращению домой. Если время там идёт своим чередом, как и у тебя тут, ты совсем не хочешь знать, что братья думают и чувствуют. Но ты задаёшься вопросом: случилось ли что-то похожее с Доном из этого мира или же он просто куда-то делся? Началось ли всё происходящее здесь с его исчезновения? И значит ли то, что ты тут застрял, что у твоей семьи примерно такие же проблемы, какие были у черепах из этого мира? Ты устало и почти бессильно мнёшь виски. Твоя голова склонена вперёд, плечи подняты. Ты чувствуешь себя по меньшей мере разбитым. По большей – уничтоженным. Потерянным. Что ты делаешь? Что пытаешься сделать? Что стараешься изменить, обратить вспять? Дон, который отсюда, не смог ничего сделать. А он вообще пытался? Что заставило его покинуть семью на тридцать лет? Что заставило его вообще думать об этом? Что случилось с ним на самом деле? Тебе искренне жаль, что никто не может ответить тебе на этот вопрос. Ни на один из вопросов, коих полным-полно в твоей голове. То, что они остаются без ответа, только ухудшает ситуацию. Потому что тебе необходимо знать. Ты кидаешь взгляд на часы и смотришь на них какое-то время, прежде чем до тебя доходит, что не слышно тиканья. Секундная стрелка мечется на одном месте и не может сдвинуться, и ты шумно вздыхаешь, с силой проводишь по лицу ладонями, перепачканными маслом, испещрёнными новыми шрамами и ещё не зажившими ранами. Ты так давно уже сидишь здесь. Чертовски давно не пускаешь в свои лёгкие свежий воздух, не позволяешь голове думать о чём-то другом. Последние несколько недель получились вообще очень напряжёнными. Чудо, что ты ещё стоять можешь. Ты поднимаешься на ноги и перебираешься к столу. Среди вороха бумаг, книг и папок ты находишь более-менее чистые и оставляешь на них определённую последовательность знаков и букв. Когда-то давно ты объяснял Лео, что многие программисты используют особый язык шифрования. Так, например, ты учил его читать засекреченные тексты, находить нужные символы среди мусора. Не сказать, что Лео понял всё отлично, но посылать зашифрованные сообщения стало проще. Потому что был как минимум один брат, который мог их расшифровывать. Ты чертовски давно не делал ничего такого. Но карандаш сам выводит то, что нужно. Ты можешь не думать о том, чтобы заменить определённые буквы другими или символами, можешь не думать о том, чтобы спрятать их как можно более глубоко. Туда, где не найдут. Если Лео однажды доживёт до этого времени… Ты искренне надеешься, что это случится. И пускай он будет слеп – за него сможет прочитать сообщение кто угодно из братьев, если он поможет им. А ещё ты надеешься, что твоё место займёт другой ты, из другого временного отрезка, если это всё связано. Если они обречены на повторение истории. Ты не хочешь смотреть в глаза обречённой версии своей семьи. Ты просто не можешь. Наверное, Дон-отсюда ушёл по той же причине. Наверное, ты сам точно так же был направлен в то время, чтобы однажды попасть сюда. Это то, что не закончится никогда. И каждый раз, когда Дон-оттуда попадает сюда, его место занимает другой. И так до бесконечности. Интересно, заметят ли братья разницу? Ты резко качаешь головой и едва сдерживаешься от болезненного стона, когда внутри черепа что-то отдаётся пульсацией, а потом и головокружением. Ты слишком измотан. Ты и так работаешь тут на пределе своих сил, а если не будешь делать перерывы и заставлять себя отдыхать, вряд ли ещё что-то хорошее успеешь сделать, прежде чем свалиться окончательно. Вряд ли твоя работа на износ приблизит тебя к возвращению домой. Тебя ужасно злит то, что ты не можешь просто взять и сделать, чтобы не нужно было высчитывать и переделывать, искать ошибки судорожно, как будто хватать воздух или хвататься за призрачную руку. Если бы рука была не призрачной, ты бы, наверное, справился. У тебя же нет опоры. И поэтому ты не держишься. Ты снова склоняешься над вместилищем всевозможных шестерёнок и болтиков, всяких механизмов, которые про себя часто называешь простым часовым механизмом. Именно этот отсек отвечает за временное пространство. И если бы дело было только в нём, ты бы, наверное, расплакался от облегчения. Иногда очень не хватает многого из того, что раньше очень бесило. Сломанный внезапно пульт от телевизора. Сорванный кран в ванной. Слетевший тормоз на мотоцикле. Поломанные нунчаки. Умерший так некстати холодильник. Сошедшая с ума духовка. Да что угодно. Все эти мелочи хоть и заставляли тебя ворчать и сетовать по поводу того, что никто труда твоего не ценит (ты прекрасно знаешь, что все ценят), но также помогали отвлечься. Думая об этом сейчас, ты греешь себя мыслью о том, что братья специально ломали то, что ты делал. Чтобы ты брал тайм-ауты. Ты вытягиваешь из бака винтик и вертишь его в руках, критично осматриваешь. Что бы ты ни делал, это не даёт никаких изменений. Ничто не меняется. Стоит ли в таком случае пытаться изменить то, что есть? Игры со временем чрезвычайно опасная штука. Во время путешествия тебя вполне может разорвать на части. Ты трёшь лоб ладонью. Не будь ты настолько уставшим, выбрался бы сейчас на улицу, чтобы развеяться. Но выходить на поверхность в таком состоянии равносильно тому, что пройтись по центральной улице города и заявить, что ты из прошлого. Тебя вполне могут просто пристрелить. Ты старательно гонишь от себя всевозможные плохие мысли. Их в твоей голове точно больше, чем тех, что связаны с телепортом. Ты почему-то часто вспоминаешь, как обещал Майки со смехом и как бы в шутку, что однажды создашь что-то такое и вы сможете путешествовать по Галактикам. Никогда бы ты не подумал о том, что это будет больше, чем шутка. Мог ли Майки думать о чём-то таком? Ты понимаешь, что тебе просто не добраться до нижнего этажа, где ты устроил спальное место. Твоих сил хватает лишь на то, чтобы дойти до матрасов и прилечь на них. Твоё тело настолько устало, что не хочет шевелиться даже для того, чтобы укрыться. Ты понимаешь, что если не сделаешь этого, то по пробуждению конечности будут заледеневшими и абсолютно неподвижными. Ночи в Нью-Йорке становятся холоднее время от времени. И если не обращать на это внимания, однажды окажешься без рук и ног совсем. Ты явно не хотел бы такого будущего для себя. Сон накрывает тебя всего тяжёлой волной внезапно и прочно. Мелькнувшей тени где-то вплотную к стене ты уже не замечаешь. *** Ты хмуришься. Ты определённо точно не помнишь о том, чтобы клал некоторые детали в те места, на которых они находятся. Но, что странно, это кажется тебе правильным. Они лежат там как будто бы… на месте. Нет желания взять их и переложить, в тысячный раз перепроверить свои записи и перерешать уравнения. Кто вообще придумал уравнения? Стоп. Не отвечать. Тем не менее, ты хочешь проверить, что изменилось. Изменилось ли вообще хоть что-то и что можно сделать. В идеале было бы разбить себе голову обо что-нибудь наиболее твёрдое, но ты уверен в том, что справишься. Все дороги ведут к чему-то, и эта тоже приведёт. Ты думаешь так и, резко выдохнув, опускаешь рычаг. Звук запускающегося корабельного двигателя окружает тебя, кажется, со всех сторон, рокочет в груди и пронизывает всё твоё существо. Ты сливаешься с вибрациями и плывёшь на разгоняемых корабельными винтами воображаемых волнах, прорезаешь собой пространство и становишься с ним одним целым. Рокот посылает дрожь по мышцам и звучит уютно. И поэтому ты резко дёргаешься, когда слышишь помимо него тихий скрежет, издающийся из центрифуги, и понимаешь, что что-то опять пошло не так. Механизм искрится и хлопает то тут, то там, и ты едва успеваешь нырнуть за стену, сесть на корточки спиной к машине и закрыть голову руками, прежде чем раздаётся громкий хлопок, а за ним – взрыв. Кирпичи стены крошатся в углах в пыль и оседают на коже коричневым слоем (тебе приходится задержать дыхание, чтобы не вдохнуть всё это), запах гари и чего-то другого наполняет комнату. И через пару минут всё смолкает. Винты скрипят, затормаживаясь, и ты слышишь, как трескаются стёкла на показателях. Тебе нужно перепроверить герметизацию и давление, прежде чем… Погодите. Там что, только что кто-то пошевелился? Ты не уверен на все сто, но тебе кажется, что только что кто-то развернул стопу, как будто переставил ногу для большей устойчивости или чего-то такого. Ты не хочешь тешить себя надеждами, но не можешь заставить сердце биться медленнее, а руки – перестать дрожать. А вдруг твоих братьев перекинуло сюда? Вдруг они теперь оказались здесь и вы справитесь с этим всем теперь вместе? Ты осторожно поднимаешься, хватаешься одеревеневшими пальцами за стену и медленно, сдерживаясь изо всех сил, выныриваешь обратно за неё. Всё вокруг выглядит так, как будто тут пронёсся ураган или взорвалась боеголовка, этакая маленькая версия гриба в Хиросиме. Стол, мощный и вживлённый в пол так крепко, что, казалось, на века, упал на бок, и все бумаги рассыпались посреди камней и обломков. Стеллажи, наработки, провода – всё просто в ужасном состоянии. Но тебе нет до этого дела. Твой взгляд застыл в одном направлении. Прямо перед тобой, вряд ли чем-то отличаясь, стоят трое таких же, как ты, черепах. И ты совершенно точно признаёшь в каждом из них своих братьев.