Рыжая Шоколадка

      Вечернее ласковое солнце струилось сквозь приоткрытые шторы бархатистыми лучиками и персиковыми пылинками, которые наполняли и без того бежево-пастельную приятную гамму гостиной совершенно мягким лучистым, невинным, радостным оранжево-розовым светом. В воздухе витали романтичные нотки, которые увлекали за собой даже самого заядлого скептика в беззаботный мир грёз, в котором было всегда тепло, всегда солнечно, всегда мирно и так до чарующей прелести хорошо.       — Твой ход, Ичи, — медноволосая головка тряхнула локонами, в которых прятались, то окунаясь, то прыгая по поверхности, закатные солнечные зайчики, и явила Ичиго сияющие в сказочном свечении весеннего вечера серебристо-розовые очи. Отороченные пушистыми ресницами, которые перестали порхать в выжидающем взгляде, они лизнули нежной кошкой шоколад в глазах напротив и поманили в расширившийся влюблённый плен глубины зрачков достававшей до самой души. — Э-э, нельзя, — рассмеялась звонко сероглазая, скользя взглядом по губам, приблизившимся на опасное расстояние. — Ты ведь ещё не выиграл, И-чи-го?..       — О-ох, — издал жалобный стон Куросаки и театрально обиделся, вынужденно подавшись назад. Он рассеянно почесал затылок, упираясь уже не столь радостным взглядом в клетчатую доску с пёстрыми дощечками: идея сыграть в сёги* с Орихиме на поцелуи нравилась рыжику всё меньше и меньше. Пальцы ухватили одну из дощечек и нерешительно подвинули ту вперёд.       — Проиграл снова, Ичи, — сероглазая поставила шах и мат, радуясь своему очередному выигрышу точно ребёнок — улыбаясь удивительно широко и неподдельно счастливо.       Ичиго согласен был проигрывать всякий раз только по одной этой причине, ведь видеть такое цветущее ликование на её щеках и устах было подобно глотку самого сладкого живительного нектара, которого так и хотелось испить нахально до самого дна, но нет… По заключённому меж ними пари, проигравший дарил поцелуй, который захочет выигравший. Куросаки загадывал страстные, обжигающие и проникновенные, Иноуэ же — нежные, воздушные и почти невесомые… Последние не совсем удовлетворяли парня, но он, как назло, вот уже битый час, как проигрывал своей девушке партию за партией. То ли она и впрямь была воплощением хитрой лисы, то ли это он особенно часто лажал сегодня, однако… лучше мало, чем ничего!       Ичиго приблизился к Орихиме и, чуть заметно поддев языком её нижнюю губу, слегка прихватил сладкий заманчивый рот сухим целомудренным поцелуем. Сероглазая расслабленно опустила веки, и в прищурившихся карих глазах мелькнуло притаившееся озорство: рыжик, приоткрыв губы, коснулся поцелованной кожи горячим влажным дыханием. Вырвавшийся навстречу полустон поддразнил дерзкий поджидавший язык, однако стоило тому только юркнуть меж щёлочкой жемчужных зубов, как эти самые зубки ощутимо прикусили его кончик.       — Ты ещё не выиграл у меня, — отпустив парня, шепнул ему в губы игривый лисий голосок.       — Так нечестно, — пожаловался тот, — я всё время вынужден отвлекаться, потому что кое-кто настолько красив и соблазнителен сейчас, что я хочу её не просто поцеловать, но и съесть! — клацнул он шутливо зубами у любимого носика и затем смачно чмокнул его.       — Это не я виновата, — хихикнула Орихиме, — это всё — твой голод. Кто решил заказать пиццу в час-пик? А я говорила — лучше бы мы сами что-то по-быстрому сообразили.       — И пропустить совместное купание в ванной? Ни за что! — расплылся в лукавой улыбке Куросаки и довольно мурлыкнул, вспоминая недавние приятные водные процедуры с Иноуэ в пенном царстве.       Орихиме рефлекторно покраснела: столько времени прошло с тех пор, как они вместе, а она по-прежнему жутко волновалась от одного лишь пронзительно-волнующего взгляда любимых карих глаз, теряя голову, забывая о дыхании и чувствуя, как все мурашки мира мигом приливают к её телу, как сейчас, например. Девушка потуже запахнулась в юката, в котором она, как и Ичиго, приняв ванную, дожидалась курьера с заказанной едой. Каждый из рыжиков уже трижды проклял сделанный ими так опрометчиво заказ, ибо совсем иной голод сейчас занимал их обоюдные мысли, которым, по сути, не было никакого дела до гулких песен голосившего желудка.       — И всё же, Ичи, я так рада, что ты вернулся, — рыженькая, у которой от прежнего «шоколада» в волосах не осталось и намёка, решила сменить здорово конфузившую их обоих тему на что-то более глобальное и не столь волнительное.       — А я? — усмехнулся рыжик, припоминая, как его сердце скатилось прямо в руки Иноуэ, едва он увидел её с порога Сенкаймона, выведшего его в Каракуру из Общества душ. Она была вся в невинно-белом и совершенно рыжая, как прежде, до палящего медного жара от макушки до самых кончиков. Не удивительно, что всё внутри соскучившегося по ней и столько пережившего парня вмиг вспыхнуло огнём под стать роскошной гриве за спиной целительницы, волнующейся под музыку ветра в унисон с махавшей ему приветствующей рукой. Это было самое удивительное зрелище, что когда-либо встречало его в любимом городе. — Орихиме, да я чуть с небес не свалился, выйдя из Разделителя миров и увидев тебя!       — Врунишка, — мягко засмеялась она, — ведь тебя чуть…       В коридоре послышался пронзительный звонок входной двери, и Куросаки, будто по какой-то неслышимой команде, резко дёрнулся назад, к окну, за самую малость не прячась под диван.       Иноуэ прыснула от смеха, а после и вовсе рассмеялась, когда из-за двери донеслось:       — Доставка пиццы! Примите заказ!       — Куросаки, ты чего? — широко усмехаясь, съязвила Иноуэ. — Испугался, что ли? Это ж не Тацуки-тян… — едва договорила она до конца, хватаясь за живот и разражаясь звонким смехом.       — И ничего смешного тут нет, — отлепился от стены Ичиго, едва сам сдерживая в себе истеричный смешок. — Между прочим, это тебя тоже коснулось бы, ведь Тацуки обещала оторвать мне как раз те части тела, которыми я делаю тебе столько приятностей… Хорошо, что в форме синигами, я смог улизнуть от неё в сюнпо, а то она бы меня на кучу маленьких Ичиго разодрала…       — Доставка пиццы! — в дверь вновь настойчиво позвонили, и Орихиме метнулась открывать дверь. Быстро расплатившись, она вплыла довольной походкой в гостиную и вручила Ичиго заказанную вкуснотищу: — Большая сырная пицца! Наша любимая!       — А то! — довольно усмехнулся парень и сразу же нырнул в коробку за аппетитно пахнущим кусочком пиццы. Подумать только, он с утра ничего не ел! Да и разве сравнятся самые изысканные сейрейтейские яства, которыми его потчевали в поместье Кучики, с обычной, но такой любимой человеческой едой? Мир живых, как не крути, имел гораздо больше плюсов для среднестатистического старшеклассника, хоть и обладавшего весьма незаурядными силами.       — Со следующей недели начинаются выпускные экзамены… — проронила Орихиме, задумчиво глядя на свой никак не доедавшийся кусочек пиццы, в то время как Ичиго оприходовал почти что целую её половину. — Что же будет дальше, Ичи?       — Как что? — удивился кареглазый. — Мы поедем с тобой в Токио, поступим в университет и наконец-то заживем полноценной самостоятельной жизнью! А то Иссин порядком достал меня уже со своими регулярными расспросами, где мы, что мы и как мы…       Рыжая тихонько рассмеялась, однако задумчивость — какая-то мечтательная и чисто девичья — никуда не исчезала из глубины её глаз. Это не ускользнуло от внимательного взгляда рыжика и тот, непроизвольно изгибая в напряжении брови на переносице, утроил свой уровень обеспокоенности:       — Орихиме, ты чего?       — Ах, — она будто очнулась ото сна и живо помотала головой, прибирая свой защитно-равнодушный вид, — нет, Ичи, ничего. Не обращай внимания. Ты кушай…       Парень скептически хмыкнул, отложил в сторону коробку с пиццей, отставил сёги туда же и приблизился к любимой. Та густо покраснела — ещё одна врождённая защитная реакция её организма, вызванная непреодолимым смущением и теперь уж познанным чисто женским желанием. Куросаки оказался близко, слишком близко, чтобы игнорировать его приближение, и Иноуэ, поддаваясь своей самой сладкой слабости, повернула лицо к любимому, прикрыла глаза и потянулась к распалённым от горячей пиццы устам с привкусом расплавленного сыра.       — М-м-м, вкусно, — заключила она, отстранившись на пару сантиметров и довольно облизав губы после их самого любимого лакомства.       Ичиго, усмехавшийся точно Чеширский кот, налопавшийся сливок, склонил слегка голову набок и с нескрываемым продолжительным любопытством посмотрел на явно хитрившую Орихиме, которая пыталась замять недосказанность в их разговорах посредством чисто женских штучек. Ичиго, конечно, вовсе не был против этих самых женских штучек — напротив, подкрепившись основательно, а, главное, дойдя до обозначенной черты определённого ими ожидания в ходе игры в сёги, он готов был с головой окунуться в проявленную смелость и окружившую его нежность любимого рыжеволосого солнышка, но… кого он хотел обмануть? В их паре с трудом приживались секреты.       — Орихиме, — парень стиснул маленькую ладошку в своей руке и судорожно взялся гладить ту большим пальцем, будто подогревая решительность девушки, — ты забыла мне что-то рассказать?       — Я? — округлила глаза бывшая «шоколадка». — А-а с чего ты взял, Ичи?       — Ну, со многого. Взять хотя бы странное поведение Тацуки… Что случилось за эти три дня, пока меня не было? В неё вместо Цукишимы бес вселился, что ли?       — Нет, ну что ты, — не сдержалась Орихиме и снова хихикнула: будь это правда, то Ичиго так просто не отделался бы. Да и то — его спасло не столько сюнпо, как категоричные руки Исиды-куна, удержавшего каратистку от опрометчивой расправы над их рыжим другом.       — Ну же, Орихиме, — чмокнул её в раскрасневшуюся щеку Ичиго и потёрся носом за ушком, — признавайся: они таки пронюхали, что мы занимаемся самыми что ни на есть взрослыми делами и обзавидовались?       Иноуэ неожиданно прыснула от смеха:       — Не-а! И завидовать, наверное, нам стоило бы им…       — Не понял, — отстранился Куросаки и удивлённо посмотрел на сероглазую. Однако его непонимание длилось всего пару секунд, пока рыжика осенило из-за двусмысленной улыбки своей девушки. — Не может быть! — выпалил он, и впрямь не веря, что их просто-мега-правильные друзья пошли против своих же правил и принципов. И кто там ему с Орихиме все уши прожужжал про неприятие подросткового секса, а? — Орихиме, скажи, что ты пошутила, — расплылся в пакостной ухмылке Ичиго, — скажи, иначе я лопну от смеха. Блин, когда? Когда случилось «сие знаменательное событие»?       — В декабре ещё, — протянула с интригующей интонацией девушка. — Когда мы с тобой были на больничном, и им, очевидно, некуда было девать своё чрезмерное любопытство.       — Врёшь, — просиял Куросаки, наконец обретая компромат на идеального Исиду и на не менее идеальную во всех отношениях Арисаву.       — Ни капельки, Ичи, — подмигнула ему Иноуэ.       — Ну? И как это называется? — поёрничал рыжик. — И это они за нами ещё следили? И это они, значит, блюли наши честь и достоинство? Хех?! — вспыхнул сердитый румянец на его щеках. — Ну я им припомню ещё! Уж я им за всё припом…       Ичиго не дали договорить мягко-настойчивые уста, запечатывавшие все негожие слова.       — Ичи, — отлепилась рыжая звучно от его влажных губ, — ты такой смешной, когда злишься.       — Ась? — округлил глаза на миг Ичиго, но после — сам усмехнулся своей же вспыльчивости. — Прости, — проронил он, но тут же прищурился подозрительно и испытующе посмотрел на враз смутившуюся снова Орихиме. — Но ты ведь не это хотела рассказать, верно?       — Угу, — повесила она голову, пряча стыдливый взгляд за чёлкой, устремляя его на свои пальцы, нервно затеребившие складки юкаты у парня на груди. — Понимаешь, Ичи, тут такое дело… — выдохнула она, понимая, что не окрутится. — Дело в том, когда ты отправился в Общество душ, а Урахара-сан позаботился о нас с Рирукой-чан, я вернулась домой и… вспомнила о том случае, ну… когда мы остались в виртуальном мире Юкио-куна…       Застенчивая от природы девушка ещё пуще раскраснелась, ведь перед глазами будто лампочки завспыхивали картинки из их самого, пожалуй, страстного на сегодня приключения. Жаркого, застилающего глаза и разбивающего мысли вдребезги, отключающего контроль и завертевшего вихрем чувственного наслаждения настолько, что оба рыжики позабыли обо всём на свете, даже о том, что их могло с лёгкостью стать уже трое…       — Орихиме? — с нажимом в голосе, проговорил Ичиго. — Ты меня начинаешь пугать…       — Ой, Ичи, ну что ты… — поспешила она утешить его беспокойство и, подняв к нему своё алое лицо, приникла горевшей щекой к его щеке, крепко обнимая за шею и пряча стыд в огненно-рыжих вихрах на затылке. — Ичи, ну ты же знаешь, как я люблю делать из мухи слона, — затараторила она быстро и шепотом, — я даже не знаю, с чего мне в голову пришла эта мысль. Просто с нами такое случилось впервые. Да и у многих это несёт определённые последствия. Я же читала об этом в книжках, столько раз видела в кино, да и вообще… Мне всю ночь перед твоим возвращением чудилось, что со мной произошли какие-то перемены. А наутро я просто пошла и купила в аптеке… тест на беременность и… — шея Ичиго в её руках молниеносно напряглась, силясь вырваться из волнительно-тесного плена, чтобы оглянуться на девушку, но та удержала его ещё на миг: — Ты только не волнуйся, Ичи, не злись на меня. Всё ведь хорошо. Он отрицательный. Я же говорила, что просто вечно из ничего создаю себе и тебе проблемы…       Куросаки таки высвободил свою рыжеволосую, загудевшую звоном от услышанного признания, голову из цепких обеспокоенных ручонок Иноуэ и, широко распахнув глаза от изумления, воззрился на любовь всей своей жизни с разинутым ртом.       — Иноуэ? — начал он с сурового обращения к ней по фамилии — признак явного нервного волнения, который выработался у них обоих в схожем ключе.       — К-Куросаки-кун?.. — сжалась вся в малюсенький комок, в вовсе неприметную точку рыженькая и даже зажмурилась от страха: она так и слышала уже в своих мыслях, как парень начинает бранить её и громко собираться, чтобы навсегда уйти из её дома.       — Орихиме? — горячие пальцы обхватили не менее горячие щёки и заставили девушку раскрыть глаза. — Ты в своём уме?       «Ну вот, — закусила губу от досады и подбиравшегося плача Иноуэ и посмотрела в милое лицо с правдивой дрожью в заметавшихся серебристо-мерцающих глазах. — Сейчас Ичи меня…»       Но Ичиго даже не помышлял ничего из того, о чём беспокойно выдавало вечно сомневавшееся в себе девичье сердце: Орихиме и впрямь много чего любила напридумывать без оснований. А ещё больше она любила отгонять от себя собственное же счастье, которое, вопреки стольким годам её тщетных надежд и ненужных самобичеваний, само рвалось к ней в руки, само впивалось в её глаза ярким светом, само обжигало губы, едва тем стоило слегка поостыть.       Куросаки ласково прошёлся по поджатым от мнимого опасения губам, размыкая их языком и просясь пустить его внутрь — туда, где по-солнечному тепло и по-медовому сладко, туда, где дыхание сливалось из дух в одно, туда, где истинная душа, отбрасывая сомнения и страхи, беспокойства и мысли, струилась из горла в горло, щекоча нёбо и соскальзывая с кончика языка в чужое царство, обволакивая его собой, будто самой нежной ластящейся кошкой, скручивавшейся вокруг часто бьющегося сердца любимого человека и охраняя его своей верной нескончаемой песней.       Рыжик подался вперёд, вслед за углубившимся поцелуем, и, обхватив одной рукой рыженькую, осторожно уложил её на татами, укрывая собой. Свободная ладонь прошлась по локтю, обхватившему его шею, скользнула по покатому плечу, защекотала щеку и окунулась в шёлк ароматно-жарких волос над ухом. Ичиго оставил губы Орихиме на миг и шепнул ей:       — Какая же ты маленькая глупая девочка, Орихиме. — Карие глаза со смешанной смешливостью и укоризной встретились с искренним непониманием и некоторым оторопением в серых очах. — Конечно, можно не беспокоиться, что у нас не будет ребёнка, — передёрнул он её же слова, — ведь кое-кому ещё самому нужно расти и расти.       — Ичи?.. — судорожно выдохнула бывшая «шоколадка»: удивительно, насколько же тёмный цвет делал её таки взрослой и сильной, а родной — медный — до жути инфантильной и неуверенной в себе. — Так ты… не злишься? За то, что мы…       — С чего бы? — хмыкнул парень. — К твоему сведению, я обожаю детей. Я — старший брат двух девчонок, с которыми возился с самого первого дня их жизни. Как думаешь, меня хоть что-то способно напугать или убедить в том, что дети — это не чудо?       Рыжая просто помотала головой: в самом деле, как она могла подумать о своём любимом человеке подобную глупость — будто он будет против их ребёнка, случись с ними подобное?       Ичиго подул на вспотевший лоб Орихиме, к которому от волнения прилипли длинные податливые рыжие прядки, забавно закручиваясь волнами. Иноуэ и впрямь была сама как ребёнок — самый красивый, самый невинный, самый искренний, и разве можно было не любить её за это?       — Так значит, — Куросаки вдруг тихо рассмеялся, — именно из-за этого Тацуки чуть голову мне не оторвала? Я и впрямь везунчик, раз сумел улизнуть от её возмездия.       — Угу, — осклабилась и себе Иноуэ. — Но Тацуки-тян в принципе обещала не трогать тебя…       — Ну… я заслужил вообще-то, — рассеянно почесал тыковку рыжик. — Мой косяк, что уж говорить. Впредь я буду вести себя осмотрительнее. А хочешь — вообще будем следовать всем правилам осторожности? Благо, папаня снабжает мои карманы средствами безопасности с завидным рвением.       Орихиме рассмеялась — с облегчением, детской радостью и нескрываемым счастьем. Она притянула Ичиго ближе, укладывая того на себя и укачивая, будто мать своё дитя, на мерных и ласковых волнах своего успокоившегося сердца, утихомирившегося дыхания и удовлетворившейся груди. Её пальчики нырнули в любимые рыжие прядки и нежно взъерошили их, задевая массирующими подушечками чувствительную кожу на затылке. Если бы Куросаки мог мурлыкать как кот, то он бы спел для своей обожаемой хозяйки самую признательную песенку, повторяя бесчисленное количество раз вместо «Мур-мур» — «Люблю-люблю».       — Орихиме, — прошептал её имя рыжик нежно на ухо, а после повторил в уста: — Орихиме, ты самое лучшее, что есть у меня… — Ичиго приподнялся на локтях и заглянул в её пульсировавшие от неимоверного удовольствия зрачки. — Орихиме, я так жалею, что не понял этого намного раньше, но ты ведь позволишь мне всю жизнь искупать мою глупость и слепоту?       — Глупенький Ичи, — улыбнулась она широко-широко и также, опираясь на локти, поднялась, чтобы выразить всю свою признательность в поцелуе: — Конечно позволю, разве может быть по-другому?       — Нет. Не может… — совершенно точно согласился с её словами он.       — Разве что… — сузила Орихиме хитрые глаза и покосилась на журнальный столик, сплошь заваленный учебниками и конспектами. Она театрально надула губки: — Разве что ты завалишь экзамены, раз никак мне не заставить тебя учиться…       — Э-Эт! — отмахнулся Ичиго. — Вместе мы победим. Сколько раз мы уже доказывали это?       — Намекаешь, что будешь списывать у меня?       — Намекаю, что я от тебя никогда не отстану, даже на экзаменах. Не говоря уж о других местах и моментах…       Куросаки вновь окунулся нежным, ласкающим поцелуем в душу Иноуэ, увлекая её снова на татами. Уроки уроками, конечно, но кроме основного занятия — «ученик старшей школы» — Ичиго был ещё и знатным синигами. Который снова отличился в бою. Который опять избавил Общество душ от неприятностей. Который вновь за все свершённые им геройства заслуживал достойной награды.       Нежная, точно дорогой китайский шёлк, кожа. Волнующие до новой потери рассудка изгибы тела. Дурманящий яблочный запах весенне-рыжих волос… Его награда сегодня была запакована в тонкое юката цвета парного молока, которое нынче сделалось цветом персикового заката. Впереди замаячила лунным светом тёплая апрельская ночь, а Ичиго уже нежился в серебре её сияния в родных глазах напротив. Они улыбались ему так и непознанной до конца загадкой, манили ночной сказкой с придыханием жарких губ и сладострастных стонов, дарили бесконечную любовь, нескончаемо-глубокое счастье и то радужное будущее, которое судьба расписала для них сочными медно-огненными красками их общей рыжей палитры.       — Я люблю тебя, Орихиме, — прошептал рыжик, развязывая пояс юкаты у девушки на талии и оставляя её в окружении лишь своих длинных волос, волнительно прикрывавших горячо-желанное и любимое тело.       — И я люблю тебя, Ичиго, — улыбнулась ему некогда «шоколадка», рискнувшая однажды очаровать любимого шоколадной сладостью своей красоты, совершенно не догадываясь на тот час, что, на самом деле, он всегда-всегда любил мёд её души, пролившийся самым сладким сиропом в её медно-рыжих волосах вкуса весеннего солнца!