Нечисть. Сайд-стори

Как будто ветер меня нашёл И завертел и закружил. И я забыл, куда я шёл, Я всё забыл, я всё забыл… (с)АК

- Ты только посмотри, - рассмеялся более низкий голос, - удивительное рядом – еврей в немецкой форме! - Живой хоть? – поинтересовался более высокий и сильный. Лица коснулись удивительно длинные холодные пальцы. - Живой. Эй, ты, фашик, подъём! Хэнде хох! Парень с явным трудом открыл большие ясные глаза. У него были короткие кудрявые волосы сероватого оттенка, бледная кожа и яркие синяки под голубовато-серыми глазами. Его добротная одежда была изрезана. Ни одной пуговицы. Ни одного опознавательного знака. - Чего надо? - Да он русский! У наставившего на парня пистолет солдата были тёмные, странного оттенка гречишного мёда прямые волосы. Чуть поодаль стоял парень постарше, светловолосый и голубоглазый. Майор и лейтенант. Инкуб и вампир. - Представься по форме, - велел, подойдя инкуб. У него были удивительной красоты глаза и чересчур свежая для военного времени кожа. - Призывник венгерской армии, - парень раскашлялся, сплюнул кровь. Инкуб крепко сжал его плечо, делясь силой. – Штандартенфюрер СС, ведущий археолог АННРБ Готлиб Сим. - А по-русски? - Глеб Самойлов. Парень с медовыми волосами убрал оружие, поправил лезущую в глаза чёлку, посмотрел на своего товарища инкуба. Тот повёл плечом. - Я Лев Штольц, это Александр Новиков. Что командованию скажем? - Скажите, что нашли покойника… С этими словами парень опустился обратно на промёрзшую землю, скрестил руки на груди и закрыл глаза. - Контузия? – скучающим голосом поинтересовался Саша. - Ага, - Лев лениво стащил плащ-палатку, расстелил его около Глеба, коротким резким движением перекинул на него сначала верхнюю половину его тела, потом нижнюю. – Поехали! Под перепуганный взвизг решившего расстаться с жизнью инкуба парни подняли импровизированные носилки и потащили пленника в сторону штаба. Не то на нервной почве, не то от испуга контуженный проспал до вечера следующего дня. Проснувшись, он долго собирал осколки сознания. Он помнил, как выбился из сил где-то неподалёку, в красивой берёзовой роще. Потерял сознание первый раз, оступившись на обмороженной кротовине. Потом очнулся, прошёл ещё немного. И ещё немного прополз – до сваленных в кучу веток, брошенных запасов партизан… Потом были те двое странных нечистых, притащивших его сюда, на сеновал. Впервые за долгое время он отогрелся и выспался. Впервые не снился ни Костя, ни брат. От этого было очень пусто на душе. Брат смотрел обычно обвиняюще. Так, как провожал в армию. Как смотрел каждый раз, когда младший вёл себя неподобающим образом. Костя касался пальцами щёк, губами трогал губы, нос, шею… И эти касания не причиняли никаких мучений, боли. Не текла кровь. Не горела кислотным огнём кожа. И можно было до бесконечности тепло целовать… Обычно действо кончалось до того, как тело успевало отреагировать. Глеб просыпался и смотрел в небо, пока на горизонте не появлялись первые лучи солнца, и надо было двигаться дальше. К своим. Куда глядят глаза. Здесь и сейчас было условно тепло. Немецкое пальто было грязным настолько, что уже не грело. Но, уходя накануне, светлый парень, кажется, Лев, оставил свой плащ-палатку и, закутавшись в него, Глеб чувствовал себя как минимум защищённым. - Доброе утро! Жизнерадостный голос слева, колокольным набатом отразившись в голове, принадлежал второму – Саше. Длинный узкий нос с лёгкой горбинкой, большие сизые глаза, густые тёмные брови и короткие, торчащие в разные стороны тёмно-медовые волосы. Лицо доброе, немного нерусское. В руках кружка и ломоть хлеба. - Ешь, и давай отрепетируем, что будем о твоей жизни врать генералитету. Хлеб. Сероватого цвета, промёрзший, но абсолютно свежий, с хрустящей корочкой… Такого Глеб не ел уже много лет. Не говоря уже о холодном молоке в металлической кружке, прилипающей к горячим губам. - Давно не ел? Саша снова попытался поправить чёлку, плюнул на неё, принялся за изготовление самокрутки. Вампир, он, конечно, и в Африке вампир. Но в Саше было что-то особенное. - Ты имеешь в виду – не живых мышей? Недели три. - Откуда идёшь? - Это допрос? Саша протянул Глебу готовую папиросу, чиркнул спичкой, дал прикурить и прикурил сам. - Нет, я просто хочу понять, как спасти тебе жизнь. Понимаешь, если мы скажем, что ты бежал из плена, тебя отправят так далеко и так надолго, что никакой инкубской жизни не хватит. - Жестоко… - Советская власть, - Саша потёр ладонью лицо. – Мороз. Скоро зима. Новый год. Есть надежда, что всё же выбьем немца нахрен за наши пределы. А, если подключатся союзники… - Немцы трусы, - Глеб смерил взглядом юношу, поднялся, кутаясь в плащ его товарища, подошёл. – Но в сами идеи фашизма они верят как ты – в Сталина. - А ты в кого веришь? На улице начинался снег. Небо нависло низко над широким полем. Стояла абсолютна тишина. - В Бога… Снег падает на кровь, белые иголочки… Где мой блокнот? Генералитет штаба не стал придираться. Выдал холодную жёсткую, но новую и чистую шинель, галифе и сапоги. Выписали справку об утере документов. Выделили спальник, который Саша немедленно уложил между своим и Лёвиным. Стояла необычайная тишина. Точно и не было совсем рядом фронта, войны, боёв. Не было рядом немцев, смерти, предательства… Боли. Дикой боли бесконечных потерь. Смерти миллионов уже и миллионов в будущем. Война замерла. Захлебнулась в крови. И ждала финального сражения… В роще не осталось ни одной птицы. Где-то ещё встречались мыши, но и те были перепуганы настолько, что в ужасе бросались прочь при минимальном дуновении ветра. Белоснежные с тонкими чёрными ветвями берёзки качались и шелестели остатками не сброшенных жёлтых листьев. Прозрачное серое небо пропускало холодный свет точно расстроенного от происходящего в мире солнца. Временами принимался лёгкий снежок, и тогда на земле появлялась быстро тающая белая пелена. Саша – Лев называл его Шурой – сидел на стволе поваленного дерева и всматривался в горизонт. Третий день без единой новости с фронта. Третий день без единого происшествия. Ну, кроме Глеба… Лев подошёл сзади, сжал пальцами обманчиво хрупкие плечи вампира. Тот зажмурился, подался назад. Такой чувствительный, такой податливый. В обход всем законам Советского государства и природы. Против мироздания и православной веры. Просто такой… Холодный, беспринципный, настырный, наглый… Тёплый, послушный, доверчивый… Тонкие, всегда прохладные губы ласкали всегда долго, нежно, заботливо. Как-то внимательно, никогда не упуская ни одной детали… - Голодный? - Да, если честно, очень, - Шура прижился к ногам друга, откинул голову ему на живот. – Скоро на людей бросаться буду. - Не стоит… - Лев снова сжал плечи Шуры, чувствуя утомлённую энергию алой ауры друга. Неожиданно один из лепестков этого мягкого, прохладного пламени принёс чувство. Тёплое, тянущее, живое. Наклонившись, Лев заглянул в глаза парня. – Он тебе нравится? Глаза у Льва меняют цвет. Сейчас он стремительно превращался из тёмно-голубого в ярко-зелёный. Шура протянул руку, коснулся скулы друга, мягко и грустно улыбаясь. За тысячу лет вместе это был не первый и не последний разговор. За тысячу лет так просто научиться не ревновать. Возвращаться. За тысячу лет научишься волей-неволей отличать любовь от влюблённости. Влюблённость от вожделения. И сотрёшь навсегда грань между любовью и дружбой. И братством. И любовью… - Глеб милый. Странный. Очень странный. - Тебе бы хотелось покопаться в его мозгах? – точно читая мысли Шуры, договорил Лев. - Да… - Он инкуб… - Лев и не замечает, что сжимает плечи Шуры с такой силой, что от его ладоней остаются уродливые красно-коричневые пятна, превращающиеся стремительно в огромные и болезненные синяки. – А тебе абсолютно нечего ему отдать. Будь осторожен. Прокусив до крови губу, Шура тянется за поцелуем, но получает лишь лёгкое прикосновение сухих губ к переносице. Невозможно разучиться ревновать. Даже за тысячу лет. Очень странный юноша Глеб неплохо разбирался в картах, отменно стрелял, превосходно плавал, но выдыхался едва пробежав километр или около того. Но стрелять он любил больше всего. На импровизированном полигоне он проводил уйму времени и переводил кучу патронов, расстреливая берёзы, целясь в приколотый на булавку кленовый лист. Стоит, вытянув правую руку, прищурил левый глаз. Заложив левую руку за спину и расправив узкие хрупкие плечи. Короткие кудрявые волосы убраны под пилотку. Грязно-зелёная советская форма идёт ему куда больше чёрной фашистской. И переменчивое небо отражается в переменчивых серых глазах. - Представляешь, как всадишь пулю в лоб Гитлеру? Глеб тихо фыркнул, опустив наставленный аккурат незаметно подкрашемуся Шуре в горло пистолет. - Да. Хотя, я предпочёл бы выкачать из него всю силу и собственноручно выпустить кровь. - Не понимаю, как погоны проглотили твой бред про контузию. Здесь боёв не было уже недели три. Он пожал плечами, убрал пистолет в кобуру и, оправив рубашку, осторожно сжал плечо. Чуть ниже болезненных следов неласковых прикосновений Лёвы. Заботливо. Точно чувствуя сквозь тонкую шинель дикую боль в едва не переломанных костях. - Ты хотел поговорить? Тёплая, очень нежная, ироничная улыбка. Тёплые серые глаза. Шура моргнул, сглотнул, мягко высвободил руку: тепло собеседника парализовало. - Мы с Лёвой так долго вместе… - человека бросило бы в жар. У вампира лишь вспотели ладони, и стало тяжело дышать. - А сердце, оно непослушно… Мы договорились ещё сотни лет назад, что не будем чинить друг другу препятствий, если кто-то из нас… Потому что, что бы ни происходило, мы всё равно будем вместе…. Мы – одно целое. Мы любим друг друга. Но сейчас… Сейчас, Глеб, мне нравишься ты… Его глаза… Нет. В них ничего не изменилось. Огонь потух в них ещё тогда, месяц или около того назад, в миг, когда маленький эльф на его руках потерял сознание, чтобы быть спасённым. И обречённым на слепоту и ночные кошмары в течение долгих десятков лет. Но живым. Его бедная тонкая кожа выкрасилась в пепельно-желтоватый цвет ещё, когда при первых заморозках не так давно закончились минимальные запасы еды… Нет. Ни одна мышца не вздрогнула на его лице. Он только чуть подался назад. Опустил руки и плечи. Закрыл глаза. И Шуру дёрнуло током. Не нравится. Не привлёк… По узкому лицу пошли пятна. Шуру бесило это отвратительное свойство организма. Оно было присуще ему и при жизни. Осталось и теперь. А ещё в глаза и нос бросался дикий болезненный холод. И сдавливало тисками горло. - Ничего, я понимаю… Глупый, глупый, глупый! Ну он же говорил, что влюблён! Что будет верить, искать и ждать. Надеяться и любить. И зачем полез со своей глупой земной симпатией, если у него высокие чувства и безнадёжно разбитое сердце? Его любовь вырисовывается по описаниям и образам, рождающимся в голове от мягких прикосновений чёрного пламени с алой короной, свидетельствующей, что он ещё жив. Высокий молодой парень с красивыми, правильными чертами лица. Синющие глаза, заострённые, как у всех эльфов, уши… Безнадёжно. Как огонь и кровь между ладонью и горлом, на котором до сих пор остаётся уродливый шрам… Безнадёжно… И вдруг дрожащих от холода и обиды тонких губ касается тёплый палец. - Не смей. Внимательный взгляд огромных серых глаз. На коротких тёмных ресницах тает иней. Горячая ладонь сжимает тонкие пальцы. - Пойдём… Тело инкуба – устрашающая помесь человека и демона. Агрессивно бросаясь на жертву, он впивается в тело длинным подвижным членом, впитывает кожей и зубастым ртом энергию, здоровье, нередко и кровь. Тело Глеба – хрупкая точёная статуэтка, бледная, твёрдая и холодная. Он прижимается сначала телом. Целует по-вампирски в шею. Притягивает, согревает дыханием. Любит и заботится… Но… Волосы мокрые от пота. Холодный пот и затуманенные глаза. Он отдаёт – и этого не может быть по логике! – силы, не отдавая крови. Ещё совсем больной, лежит на спине и тяжело, громко дышит, приходя в себя после долгожданного секса. И чувство, что тобой воспользовались, то затопляет душу, то отступает… Хочется плакать. Заботливо и резко привлекает к себе. Он сильнее, хоть и меньше. Такой же тонкий в кости, но значительно более крепкий. Под тонкой кожей, за тонкими хрупкими рёбрами глухо бьётся, распространяя вокруг чёрно-красные волны, живое горячее сердце. - Как с деревенской девчонкой, - болезненно гнусаво констатирует Шура. Глеб тихо фыркает в плечо, притягивает к себе ближе. - Потом поговорим, - шепчет в короткие, тонкие волосы. – Завтра в бой.